Всевышний

Я вспомнил, что был погружен там в глубокое оцепенение, меня пробуждал малейший пустяк, я знал, что перед этим не спал, был убежден, что во сне присутствует некая комедия, иллюзия, и к тому же искушение: я ни на мгновение себя не терял – вот что утверждали мои бред и горячка, и я повторял это, ибо, несмотря ни на что, надо себя защищать. Эта мысль вернулась ко мне в тот миг и меня не оставляла. Я не должен был об этом думать: я пересчитывал квадраты на двери, разглядывал стол. Впрочем, была ли это мысль? Я откупорил еду и поел.

Ближе к вечеру из-за стенки стали доноситься звуки. Начала постанывать музыка из граммофона. Я различал поскрипывание паркета, неопределенное, без ритма, расхаживание толпы, топчущейся, казалось, где-то в глубинах подземелья. Время от времени пробивался крик и на него откликались нескончаемые смешки. В продолжение нескольких часов я вслушивался в этот гам, но, когда стемнело, накинул домашний халат и отправился на кухню. Не включая электричества, при свете из комнат напротив, выпил стакан воды.

Беспорядок – хлам на столе, запах несвежей пищи – камнем лег мне на сердце. Я медленно направился по коридору и, узнав чуть дальше по левую сторону дверь квартиры Буккса, повернул направо, к той стенке, из-за которой, как из какого-то могильника или места пыток, просачивалась музыка.

Я громко постучал в дверь. Спустя несколько мгновений вместо молодой женщины, которую я ожидал увидеть, дверь открыл какой-то парень, без пиджака, с блестящими волосами и круглым, возможно, раскрасневшимся лицом.

Сразу за прихожей все было залито светом. Музыка внезапно прекратилась.

– Я бы хотел поговорить с хозяйкой.

– Что вам угодно?

– Я живу в этом доме, я неважно себя чувствую. Этот шум…

В свою очередь показалась светловолосая женщина.

– Извините, что вас беспокою, – произнес я, уставившись на нее.

– Мы слишком шумим?

Свет падал на нее сзади, и все же вокруг ее лица расходилось своего рода свечение, которое объяснялось цветом ее лица и волос, нечто лучистое и мертвенно-бледное.

На ней было свободное домашнее платье, довольно элегантное, но, как мне показалось, поношенное и сшитое из недорогой материи.

– Сегодня воскресенье, – сказал мужчина. – Сейчас девять часов. Мы имеем право слушать музыку.

– Сейчас девять? Извините меня.

– Но разве вы не говорили, что больны? – спросила она.

Тут она зажгла в прихожей свет.