Труды по античной истории

)

Это сообщение, принадлежащее Плутарху или его комментатору, дает возможность с полным основанием рассматривать рассказы о Фемистокле и Павсании как своего рода параллельные жизнеописания, созданные, возможно, под влиянием аналогичных сочинений Гелланика[147 - Параллелизму, наблюдающемуся в двух этих очерках, посвящена небольшая работа В.Эренберга «Pausanias und Thucydides» в сборнике Menschen die Geschichte machten: Viertausend Jahre Weltgeschichte in Zeit- und Lebensbildern. Wien, 1931. Bd. 1. S. 51 sqq. (автор здесь, однако, ограничивается общими замечаниями об особенностях структуры экскурса) и новая работа Rhodes P.

J. Thucydides on Pausanias and Themistocles // Historia. Bd. 19. 1970. S. 387–400, в которой этот параллелизм рассматривается как своеобразное введение в историю параллелизма Афин и Спарты. Эта точка зрения интересна в том отношении, что она дает возможность рассматривать эти очерки на фоне всего труда, но вместе с тем отличается некоторой надуманностью, поэтому мы будем говорить об этом явлении более осторожно и рассматривать параллельность как характеристику данного очерка, но не всего труда Фукидида. Наконец, для того чтобы рассматривать этот очерк как «эпиграф к параллельной истории Афин и Спарты», надо знать время включения его в труд, что П.Родес упускает из виду, и объяснить, почему в таком случае Фукидид решил разделить его на две помещенные в разные места части, что затрудняет его понимание, в особенности такое, о каком говорит Родес.]. Первые части этих очерков (I, 89–95), представляющие собой большую часть того, что обычно называется экскурсом о Пятидесятилетии, как по стилю, так и по принципам отбора материала, резко отличаются от последующей и, по сути дела, основной части экскурса (I, 98–118, 2), выдержанной в сухом, документальном и необычайно кратком стиле. С другой стороны, вторые части биографических рассказов (I, 128, 2–138) включены в повествование почти вне логической связи с предшествующим и последующим материалом, то есть с рассказом о взаимных обвинениях афинян и лакедемонян в кощунствах (I, 126–128, 1) и о переговорах между ними по этому поводу (I, 139). Логическая связь здесь носит сугубо внешний характер. Вопрос об Алкмеонидовой скверне мог быть поднят не раньше 462 года, то есть в то время, когда Перикл сделался реальной политической фигурой (на самом деле этот вопрос был поднят гораздо позднее). Вместе с тем Павсаний был мертв уже в 470 году, и таким образом вопрос о его смерти был давно исчерпан.