Любовь на полях гнева

Тут только я спросил его, уверен ли он, что его сестра в Сент-Алэ находится в безопасности.

– Какое же в этом может быть сомнение? – в свою очередь спросил он, кладя мне руку на плечо.

– Волнения замечаются не только в городе, – осторожно намекнул я.

В ответ Луи пожал плечами.

– Вы придаете этому слишком большое значение, – отвечал он. – Поверьте, раз мы будем действовать все вместе, беспорядки прекратятся сами собой.

Этот разговор происходил накануне 4 августа, накануне того самого дня, когда в Париже Национальное собрание в ночном заседании уничтожило все привилегии, феодальные права, десятину[25 - Церковная десятина – десятая часть дохода, которую церковь брала с населения, в основном с крестьян.

] и налог на соль.

А Луи думал, что беспорядки уже кончились!

VII. Тревога

В те времена большой костер на площади, да три-четыре фонаря на углах улиц составляли все освещение города. Проехав Валандрийский мост, я остановился на пригорке, чтобы дать лошади немного отдохнуть, и оглянулся на Кагор.

Город исчез в темноте, лишь местами виднелись желтые пятна света. Вокруг города обвивалась, слабо поблескивая волнами, река, присутствие которой лишь угадывалось во мраке. По небу неслись быстрые облака, гонимые холодным, несмотря на жаркий день, ветром. Вся эта картина навевала какое-то торжественное настроение.

Пока я стоял на дороге, возбуждение, в котором я находился последние два часа, стало постепенно спадать. Все виденное мной в этот день, стало казаться довольно пошлым.

Эти хвастливые циничные голоса, эти в высшей степени эгоистические планы, которым я должен был внимать в течение вечера, – все это представилось мне с особой отчетливостью.

Впрочем, что сделано, то сделано. На моей груди красовался белый бант, а я не ощущал никакого энтузиазма. По мере того, как падало настроение, приобретало особое значение то дело, ради которого я ездил в Кагор. Дернув поводья, я попробовал быстрой ездой рассеять овладевшие мной мысли.

Но ночью так же трудно ускользнуть от себя, как и днем.

Завывание ветра в ветвях деревьев, быстро бегущие облака и стук копыт – все действовало мне на нервы. На расстилавшейся передо мной равнине не было ни одной светлой точки. Казалось, что в этом море мрака я был единственным живым существом.

Наконец я добрался до холма, с которого открывался вид на поместье Сент-Алэ. Из-за крутизны склона здесь можно было ехать только шагом, и это тоже сильно раздражало меня.