«Мне выпало счастье быть русским поэтом…»

Поскольку этот шедевр после первой публикации на шестнадцатой, юмористической, полосе «Литературной газеты» от 4 января 1978 года был напечатан лишь однажды [244–245], долгом своим почитаю привести его полностью. Благо, не велик. Надеюсь, издатели простят мне этот транжирский ход. И вовсе без комментариев, ибо однажды их уже выдал [Немзер, 2011].

Собачий вальс

(Из поэмы «Филей»)

Не пой, красавица…

    (Мнение Пушкина)

Собака пела. (Та, что у попа

Была собакой. Но не в этом дело.)

Слегка смеркалось.

И собака пела.

Возможно, потому, что мясо съела.

И поп о ней подумал:

«Не глупа!

Конечно, дрянь! Но голос – адамант.

Да я и сам, когда б не воспитанье,

Разбоем добывал бы пропитанье.

И даже в суке надо чтить талант…»

А сам в тот день хотел ее убить.

И даже нож готовил, может быть.

Но это пенье вороватой суки,

Ее бельканто, горловые звуки

Попа от злодеянья отвлекли…

Кругом был виден горизонт земли.

Стоял апрель. Из кухни пахло мясом.

И поп стал подпевать собаке басом.

    [244–245]

Почти столь же удачно анализируется поэтическое мышление Самойлова в пародии его друга Юрия Левитанского «Арфа, Марфа и заяц» (1980). Здесь ограничусь цитированием зачина и коды:

В Опалихе,

возле Плаццо де Пеццо,

в котельной жил одинокий заяц,

который,

как это умеют зайцы,

долгими зимними вечерами

очень любил поиграть на арфе.

‹…›

А на чердаке распевала Марфа,

в манере, присущей одной лишь Марфе,

и я, задохнувшись, тогда подумал:

ах, арфа,

ах, Марфа,

ах, боже мой!

    [Левитанский: 496, 497]

Но того счастливее трансформация безусловно пленительной строки Самойлова, совершенная Левитанским с помощью изменения одного звука (и соответственно – буквы) и замены буквы строчной на прописную: А эту Зину звали Анной… Отсылку тут давать неловко – комментаторы «Стихотворений» опирались на устную традицию.

Можно только повторить, без изменений, но с уточнением, следующую за преобразованной строку Самойлова: «Она (здесь: шутка Левитанского.  – А. Н.) была прекрасней всех» [149].

Представляя историю вопроса, нельзя вовсе обминуть еще один выразительный факт – лютую ненависть, которую Самойлов вызывал (при жизни и по смерти) и, похоже, вызывает сейчас у ряда литераторов, почему-то считающихся почвенниками. Убежден, что Давид Самойлович Самойлов (Кауфман) был связан с историей и судьбой России – не говоря уж о русском языке – неизмеримо крепче, чем его ненавистники.