«Предисловие к Достоевскому» и статьи разных лет

Писал он тем не менее страшно много – ночами, в самых невообразимых условиях. В эпилоге «Униженных и оскорблённых» мы узнаём, что Иван Петрович написал за два дня и две ночи «три печатных листа с половиною», – а это восемьдесят четыре страницы на машинке.

Так, может быть, Иван Петрович – это и есть сам Достоевский? Может быть, он просто описал себя и то, что произошло с ним? Мы ещё не раз увидим, что в Иване Петровиче – много от Достоевского, но, к счастью, жизнь Достоевского сложилась иначе. Иван Петрович вспоминает во второй главе: «В то время, именно год назад, я ещё сотрудничал по журналам, писал статейки и твёрдо верил, что мне удастся написать какую-нибудь большую, хорошую вещь».

Иван Петрович настаивает: события, описанные в романе, происходили «именно год назад». И опять, как в первой главе, говорит о своей болезни, ещё более определённо, чем раньше: «…вот засел теперь в больнице и, кажется, скоро умру». В таком случае рассказчик всё-таки не сам Достоевский, который не болел чахоткой и, к счастью, прожил после «Униженных и оскорблённых» долго, написал не одну «большую, хорошую вещь».

Но, может быть, в период работы над «Униженными и оскорблёнными» Достоевский чувствовал себя и больным, и даже обречённым, боялся, что не успеет написать всё, что хотелось бы ему сказать людям… Может быть, он доверил Ивану Петровичу эти свои чувства, хотя реальная биография Фёдора Достоевского не имеет ничего общего с жизнью Ивана Петровича.

«Должно полагать, что родители мои были хорошие люди, но оставили меня сиротой ещё в детстве, и вырос я в доме Николая Сергеича Ихменева, мелкопоместного помещика, который принял меня из жалости».

Это, собственно, и всё, что мы узнаём, потому что фактов Иван Петрович почти не вспоминает, а вспоминает счастье, которое ощущал в детстве, – оно осталось в его памяти счастливым, блаженным временем, когда рядом всегда была она – Наташа Ихменева.

«Тогда на небе было такое ясное, такое непетербургское солнце и так резво, весело бились наши маленькие сердца.

Этот крик отчаяния от того, что «теперь» окружает человека, снова напоминает Гоголя: у него тоже природа, живая и естественная, приносящая человеку счастье, постоянно противостоит Городу, Столице чиновничьей, бездушной империи, каменному тёмному Петербургу. Всё было прекрасно тогда, потому что было «далеко отсюда», «не здесь», не в Петербурге.