«Предисловие к Достоевскому» и статьи разных лет

Однако между строк читается и такое подозрение: не сам ли князь посеял сплетню – из каких-то собственных расчётливых соображений?

Как бы то ни было, не только князь поверил всему, в чём обвиняли Ихменева, хотя «всякий, кто знал хоть сколько-нибудь Николая Сергеича, не мог бы, кажется, и одному слову поверить из всех возводимых на него обвинений»; но и все соседи поверили, толковали, суетились и «осуждали безвозвратно».

Поведение князя Валковского непонятно. Вспомним: ведь прошли годы верного служения Ихменева князю, годы самой дружеской переписки; посылая к Ихменеву сына, князь опять «писал к нему… самым подробным, откровенным и дружеским образом о своих семейных обстоятельствах».

Как же мог он теперь поверить, что Николай Сергеич способен употребить во зло его дружбу? Как мог он поверить, наконец, тому, что Ихменев все эти годы обманывал его, и «при свидетелях» назвать Николая Сергеича вором?

Скорее всего князь не задумывался над тем, что будет чувствовать Ихменев, видя опороченным не только своё честное имя, но покрытое клеветой и позором имя дочери.

Действительно ли князь поверил болтовне соседей, сам ли способствовал распространению этой болтовни, он знал: Ихменев стоит настолько ниже его на общественной лестнице, что не может ничего противопоставить злу, какое князь вольно или невольно ему принёс.

«Кажется, князь скоро стал понимать, что он напрасно оскорбил Ихменева», – рассказывает Иван Петрович.

…Но Евгений

Наедине с своей душой

Был недоволен сам собой.

И поделом: в разборе строгом

На тайный суд себя призвав,

Он обвинял себя во многом…

…Он мог бы чувства обнаружить,

А не щетиниться, как зверь…

Это размышления и чувства светского человека 20-х годов XIX века.

Да, Онегин эгоист, да, он принял вызов Ленского не размышляя и не отказался от дуэли потому, что боялся общественного мнения. Конечно, мы осуждаем Онегина, жалеем Ленского, негодуем, когда он гибнет, – из-за чего? Только потому, что Онегин сначала забавлялся, развлекал себя, заставляя Ленского ревновать, а потом убил человека только потому, что его пугал «шёпот, хохотня глупцов», – и всё-таки поведение Онегина понятно, хотя и не оправдано нами.

Поведение князя Валковского настолько чудовищно, что никак не может быть понято. Уже сообразив, что оскорбил Ихменева напрасно, «раздражённый князь употреблял все усилия, чтоб повернуть дело в свою пользу, то есть, в сущности, отнять у бывшего своего управляющего последний кусок хлеба».