Тринадцать

Мальчик подумал, что, может, ему стоит положить ладони на лицо Селесты, как это делают по телевизору.

Но его как будто парализовало. Он совершенно застыл.

Поцелуй продолжался, хотя Лукас не мог сказать, как долго он длился. Секунду? Десять? Двадцать? И тут Селеста отстранилась.

Всё закончилось.

Лукас чувствовал тепло, но всё ещё не двигался. Его разум прояснился. Он открыл глаза.

Где Селеста?

Её не было перед ним. И музыка с танцев пропала. Что произошло?

Лукас попытался повернуть голову, но не смог.

Он попытался сделать шаг назад, но его ноги словно приросли к полу. Он не знал, где находится. Всё вокруг него – освещение, земля под ногами, воздух – казалось другим.

Мальчик попытался позвать Селесту по имени.

Он не мог пошевелить даже губами.

Лукас мог видеть лишь переулок впереди и стену, исписанную граффити, сбоку от него.

Руки, ноги и шея не слушались. Он не мог даже моргнуть.

А потом Лукаса осенило. Он понял, где находится. Эта аллея и стена с граффити. Он носил их в кармане.

Он видел их тысячу раз.

Теперь, когда Лукас изо всех сил пытался пошевелиться, но не мог, это было единственное, что он видел.

Это единственное, что он когда-либо увидит.

Злая каша

Овсянка… Дело в том, что я её ненавижу. Я не просто её не люблю. Я ненавижу её с силой тысячи взрывающихся солнц. Если я возьму хотя бы одну ложку овсянки в рот, меня вырвет.

Без шуток.

У меня рвотные позывы, и задняя часть языка подкатывает вверх. И мне приходится перебарывать себя, просто чтобы не стошнило.

Всё из-за её текстуры.

Эти комочки.

Как будто ешь грязь. Или клейстер. Или коровий помёт.

И я знаю, о чём вы сейчас думаете. Пробовала ли я добавлять к ней тростниковый сахар? Клубнику и сливки? Шоколадную крошку? А кокосовую стружку?

Что ж, ответы да, да, да и ещё раз да.

Я пробовала овсянку всеми возможными способами, и мне всё равно, что в неё добавлено. Она остаётся вязкой и противной.

Вот если бы вы сказали мне посыпать запасную шину шоколадной стружкой, а затем съесть её, стала бы шина от этого вкуснее? Конечно нет.

Она всё равно останется запасной шиной. Она всё равно будет отвратительной и несъедобной. Так же, как овсянка.

Поэтому, когда однажды утром я уселась на своё место за кухонной стойкой и мама поставила передо мной мою любимую жёлтую миску, я не поверила своим глазам.

Потому что она была до краёв наполнена – как вы уже догадались – овсянкой. Бесцветной комковатой овсянкой.