Поэтический язык Иосифа Бродского

Этот перевод был очень популярен в СССР у литературной молодежи поколения и круга Бродского.Между прочим, у Киплинга есть небольшое стихотворение, имеющее непосредственное отншение к гомеровским персонажам Бродского и к теме этой статьи. Оно написано в том же ритме. Первая строфа звучит так: Гомер все на свете легенды знал, / И все подходящее из старья / Он, не церемонясь, перенимал, / Но с блеском, – и так же делаю я (Киплинг, 1980: 424).Самым популярным текстом о романтике странствий в то время была песня «Бригантина» – слова П.

Сирены не прячут прекрасных лиц

и громко со скал поют в унисон,

когда весельчак-капитан Улисс

чистит на палубе смит-вессон

    (II: 68).

Тон этих строк резко контрастирует с жанром предсмертного письма, что и обнаруживается далее в тексте:

Я честно плыл, но попался риф,

и он насквозь пропорол мне бок.

‹…›

Но, несмотря на бинокли, я

не смог разглядеть пионерский пляж.

‹…›

Я вижу, что я проиграл процесс

    (II: 69–70).

Там же имеются строки:

Ундина под бушпритом слезы льет

из глаз, насчитавших мильярды волн

‹…›

Я счет потерял облакам и дням

    (II: 70).

Затем образ Улисса появляется – совсем в другой тональности – в тексте «Прощайте, мадемуазель Вероника» (1967), где возникает тема сына:

то лет через двадцать, когда мой отпрыск,

не сумев отоварить лавровый отблеск,

сможет сам зарабатывать, я осмелюсь

бросить свое семейство – через

двадцать лет, окружен опекой

    (II: 201).

Там же появляются слова Греческий принцип маски / снова в ходу; с тоской Улисса.

Очевидная биографическая отнесенность мифологических сюжетов и персонажей в поэтике Бродского иногда приводит к упрощению интерпретации:

Почти каждое стихотворение И. Бродского после 1965 года оказывается при тщательном анализе лишь формой опосредования какой-либо конкретной личной ситуации – ситуации, которой придается значительность за счет введения ее в круг классических мифологических сюжетов (Каломиров, 1986: 223).

В случае со стихотворением «Одиссей Телемаку» это, возможно, было бы и так, если бы Одиссей Бродского мог быть интерпретирован как Одиссей литературной традиции[15 - О разнице между интерпретациями Улисса Бродским и Овидием см.: Ичин, 1996: 230–231.] – преодолевший испытания романтический странник и победитель. И если бы Бродский был позером, а не поэтом.