Дом у кладбища

В полку вошло в обычай подтрунивать над кулинарными увлечениями Паддока; сомневаюсь, однако, чтобы лейтенант услышал эту выдержку из своего вчерашнего «рецепта»; все внимание он сосредоточил на О’Флаэрти, который уже был близок к тому, чтобы войти в соприкосновение с противником. Но в этот критический момент, к ужасу Паддока, фейерверкер застыл на месте и вновь, как совсем недавно, скрючился пополам, а лицо его исказила жуткая гримаса, словно он силился проглотить свою нижнюю губу, а заодно и подбородок.

Зрелище это повергло в недоумение всех, кроме Паддока, непосредственно причастного к происходящему; побледнев, он в тревоге подскочил к О’Флаэрти:

– Боже… Боже мой… О’Флаэрти, дорогой друг… он очень болен… Как вы, сэр?

– Не давал ли ты ему попробовать свое любимое постное блюдо? – участливо осведомился Деврё.

Представляю себе выпученные глаза и испуганное лицо Паддока, в упор вглядывающегося в искаженные черты своего доблестного соратника, – и вспоминаю один из рисунков Тони Жоанно, где изображено, как верный Санчо Панса склоняется над распростертым телом Рыцаря печального образа.

– Лучше бы уж я сам проглотил это зелье… Благие небеса, что же будет?.. Вам не полегчало? Может, все-таки полегчало?

Вряд ли О’Флаэрти его слышал. Он плотнее обхватил колени, обращая к небу собравшееся в тысячу складок лицо; глаза его были зажмурены, а сквозь стиснутые зубы вырвался сдавленный крик; почерневший, он выглядел просто ужасающе.

Кое-кто из зрителей в задних рядах решил, что О’Флаэрти насквозь пронзен шпагой своего грозного соперника. Раздался хор восклицаний и советов, были упомянуты такие средства, как паутина, бумажная затычка, священник, бренди и прочие в том же роде, однако ничего этого под рукой не оказалось, и никто не двинулся с места, чтобы сходить за помощью, потому оставалось полагаться разве что на природу.

В порыве отчаяния Паддок сдернул с себя треуголку и стал топтать ее ногами.

– Он умирает… Деврё… Клафф… говорю же вам, он умирает. – Паддок уже готов был объявить себя убийцей О’Флаэрти и отдаться в руки первому, кто вызовется взять его под стражу, но внезапно вспомнил о своих обязанностях секунданта и, сделав над собой усилие, вернулся к их исполнению.