Аластор

Он считал, что они не принесут мне ничего хорошего.

– Это дар, – сквозь маску процедил Аластор, – его нельзя забыть.

Он сел рядом, так, что его длинные ноги почти уперлись в чадящий дымом костер, и, слегка приподняв голову, сухо заметил:

– Здесь, в глубине пещеры, кажется, что времени не существует вовсе.

– Тут спокойно, – согласился Сашка, – и тихо. Это твое единственное убежище?

– Это мой дом! – резко ответил Аластор. – Вся пустыня, от Севера до Юга, во всем ее скупом многообразие – моя обитель и мой скромный кров.

– Ну да, – по-детски легко согласился Сашка, – тебя ведь не зря называют духом пустыни.

Из-под маски раздался тяжелый смех.

– Аластор – дух мщения, проклятье Южной столицы. И ты тоже веришь в эту легенду?

– Верю! – твердо произнес Сашка.

– Ну что ж, – Аластор оперся спиной на край тяжелой каменной глыбы и, скрестив руки на груди, негромко заговорил: – Тогда тебе полезно будет послушать мой рассказ. Подобное тебе навряд ли удастся еще когда-нибудь услышать.

Сашка внимательно приготовился слушать. Навязчивая сонливость в нем бесследно исчезла и уступила место удивительному таинству, настоящему откровению легенды, имя которой звенело на устах сотен тысяч людей по обе стороны от Красной пустыни.

– Я не знал свою мать, – отстраненно, все тем же тяжелым голосом заговорил Аластор. – Меня выплеснули на улицу прямо из околоплодных вод. Лишь много позже я услышал и свое имя – сафир! Тебе ведь известно кто такие сафиры?

Сашка махнул головой.

– Верно! – процедил Аластор. – Это люди с физическими отклонениями, мутанты, пугающие остальных своим внешним видом. В них течет кровь с нарушенными генами – символ осквернения их родителями священного сосуда жизни. Таковым был и я. В сомнительное наследство от своей матери я получил обезображенное лицо, неправильно сформированные легкие и в довершение всего припадки дикой головной боли, от которой есть только одно спасение – препараты на основе морфия.

Аластор тяжело вздохнул, набрав этими самыми легкими влажный воздух пещеры, и все тем же тоном безучастного свидетеля, продолжил:

– В сиротском приюте «Эмбера» не делали различий. Каждый никчемный, жалкий уродец, запуганный и несчастный был сафиром. Их собирали по всей Республики – знатным дамам и виднейшим богачам-аристократам хотелось видеть себя щедрыми покровителями убогих. На деле же созданный ими приют «Эмбера» был хуже самой лютой тюрьмы.