Устойчивая жизнь. Как справляться с проблемами на жизненном пути

Но я также осознавал, что упорядоченная, дисциплинированная, долгая жизнь для нее была постоянной борьбой. Пока не узнал, что ее смерть была результатом обширного удара, я боялся, что умерла она от разбитого сердца и неосуществленных надежд.

До того разговора с сестрой я никогда не касался жизни своей матери, так что не мог видеть эти скрытые примеры. Единственное уничижительное слово – трус – иногда может на многое открыть глаза. Сейчас, пришпоренные этим словом, многие вещи стали мне понятнее – насчет моей матери и насчет меня самого.

Необходимо было довести начатое до конца, что было испытанием для нас обоих. И это было у нас в крови.

Я мог бы высказаться так – у меня был ген трусости. Простите меня, если это не психологическая терминология. Довольно жесткая самооценка, но кое-что прояснилось для меня… о моей матери и обо мне.

Думаю, Марвин Голдберг был первым, кто учуял легкий запашок гена трусости во мне, когда я был студентом. Летом, еще до окончания средней школы, я решил, что хочу покинуть его команду.

Сделав вывод, что устал от изнурительных тренировок, я хотел бы иметь больше свободного времени, чтобы (как, вы говорите о серьезном?) ходить на свидания и развлекаться. Жизнь атлета была несовместима с такими желаниями.

Придет весна, говорил я себе, я снова стану серьезным и побегу в команде Голдберга, но я не хотел участвовать в осеннем соревновании в забеге на длинные дистанции, где наша команда частенько состязалась в десятикилометровом забеге против команды первокурсников.

Поскольку каникулы проходили дома – за две тысячи миль от кампуса, – я решил высказать это все, написав письмо. Честно, у меня не хватило бы наглости сказать тренеру в лицо то, о чем думал. Он бы сломал мою защиту мгновенно. Поэтому я решил, что лучше написать письмо. И пока я писал, старался, чтобы мое решение звучало как серьезные доводы, как будто решение «развлекаться», а не бегать, было Божьей волей или вроде того.

В течение недели пришел ответ. МВГ не терял зря времени.

Как я припоминаю, его письмо состояло из нескольких листов, напечатанных с одним интервалом. Надеюсь, что оно у меня еще хранится. Потому что даже я, молодой незрелый подросток, мог увидеть, что человек размышляет о вещах глубже и дальновиднее. Так или иначе, той осенью я опять бежал.

Помню, как мой отец попросил показать ему, что ответил Голдберг. Закончив читать, он сказал: «Возможно, это будет самое важное письмо из тех, что ты когда-либо получал».