Каждый второй уик-энд

В ближайшее время я собиралась испытать ее нервы на менее кровавом, но, возможно, более ужасающем детективно-сатирическом фильме «Прочь».

Я стала читать дальше. Ее записки обычно не отличались многословностью, а эта была самой короткой из всех, но именно последняя строчка, которую она всегда добавляла, наполняла мое сердце теплом, а глаза – слезами: Я скучать моя девочка. Я помнила, как приходила домой из школы, и миссис Чо ждала меня, чтобы обнять и усадить за кухонный островок, и я помогала ей стряпать. От нее всегда пахло свежим хлебом и моющим средством Windex, и она почесывала мне спину, пока я вымешивала что-то в мисках размером больше меня самой.

В то время она почти не говорила по-английски, а я знала лишь несколько корейских слов, которым она меня научила, но мы всегда понимали друг друга.

Я перевернула листок и своим более смелым, твердым почерком написала названия еще пары фильмов, которые рекомендовала посмотреть, а затем горячо поблагодарила за весь сыр, что собиралась съесть этой ночью, и добавила, что тоже скучаю по ней.

Моя рука дрожала, когда я прятала записку, чтобы миссис Чо нашла ее завтра.

Наши записки могли показаться пустячными, но мне пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы эта боль сняла тяжесть в груди, и только после этого я смогла отправить в рот первый кусочек пушистого чизкейка.

Если бы мама знала, сколько я съедаю за день, она бы вышвырнула меня на улицу и закидала камнями. Возможно. Наверное. Но скорее всего, она бы использовала это как предлог, чтобы лишний раз пройтись по отцу и его проклятым генам стройности, которые я унаследовала.

Одержимость калориями не продлилась бы долго. Мама поняла бы, что в четвертом размере она так же несчастлива, как и в восьмом, и тогда переключилась бы на что-то другое.

Вернувшись в свою комнату, я достала из кармана телефон и посмотрела на фотографию, которую сама себе прислала с трубки Адама. Я попыталась представить себе, что подумала его мама, когда увидела это. Фотография удачная, ничего не скажешь.

Я выглядела счастливой, и мои губы не кривились, как иногда бывало, слишком обнажая десны. Солнце светило под правильным углом, окрашивая мои каштановые волосы золотом и играя желто-красными оттенками последних дубовых листьев на дереве позади нас.

Но я недолго разглядывала себя, и мама Адама, наверное, тоже не стала бы уделять мне чересчур много внимания. Мой взгляд изучал его: рыжеватые волосы падали ему на лоб, а глаза светились, но не для камеры, а для меня.