Душа, инструкция по эксплуатации

Мы блокируем душевные переживания и мал по малу наша душа черствеет, превращая нас в бесчувственного человека. Именно таким я и запомнил моего отца: черствым, грубым, бесчувственным. Я никогда не видел проявление его душевных качеств. Только логика и навыки, отточенные с годами. Творчество, стихи, музыка или живопись были ему абсолютно чужды. Хуже всего то, что он окончил пединститут и стал педагогом. Он получил доступ к воспитанию детей. Теперь он был в праве убивать души в детях на профессиональной основе.

Почему его допустили к детям? Как он прошел экзамены? А может система образования именно таких людей и ищет? Может системе нужно сделать людей бездушными?

Мальчики не плачут.

Я никогда не плачу. Не знаю почему. Наверное, потому что я мальчик, а мальчики не плачут. Хотя, кто это сказал? Мой папа? А откуда он знает? Я ему не верю, но это теперь, а тогда я его жутко боялся. И если он говорил, что мальчики не плачут, значит лучше не плакать, а то хуже будет.

Так вот, хотя мальчики и не плачут, я все равно плакал, когда больно было или когда очень обидно. Однажды, я так быстро спешил домой, что споткнулся и упал прямо на асфальт моими ладошками и коленками. Асфальт их сильно поцарапал. Наверное, ему было больно, но мне было больнее и я заплакал.

Я плакал всю быструю дорогу домой. Я упал перед нашим третьим подъездом, а мне нужно было еще на второй этаж подняться. Я так сильно плакал, что получилось эхо и мы стали плакать вместе.

Но еще громче я заплакал, когда увидел маму. Она вышла мне навстречу.

Я всегда для нее плакал громче, чем для папы. Папа маме завидовал и поэтому на меня злился. После того, как я показал маме мои ладошки и коленки, сил терпеть совсем не осталось, и я заплакал еще громче. И тогда пришел папа…

Наверное, мальчики только по мелочам не плачут, а если дело серьезное, то можно. А у меня было очень серьезное дело. Папа посмотрел на мои ладошки и коленки и… ничего не сказал.

Это значило, что можно! И я продолжил плакать дальше, пока мама промывала мои ранки раствором марганцовки и мазала их зеленкой.

Она взялась, сначала, за йод, но передумала. Я ведь мог еще громче заплакать, а она была уже на пределе. И знаете что? Мне совсем не было больно, потому что я был плачем. Он вытеснил все: боль, обиду, досаду, то что мальчики не плачут и, даже страх перед папой… Из ребенка я превратился в сирену.