Русская рулетка. Заметки на полях новейшей истории

Я помню, как Джон, критически посмотрев на меня, забраковал мой прекрасный финский темный костюм, в котором можно было легко выдержать двадцатиградусный мороз, настолько он был плотным, и замечательные светло-серые ботинки «Саламандра», купленные по талону в магазине для новобрачных на улице Димитрова в Москве, которые я всегда гордо носил с белыми таллинскими теннисными носочками, и чудо какой пакистанский батник с клапанами и погончиками. Да и темный галстук из неведомого природе полимера тоже его не впечатлил, хотя я всегда надевал на особо важные мероприятия этот боекомплект и никто не жаловался.

Мы отправились в ближайший молл, и в каком-то большом магазине произошло превращение молодого советского кандидата наук в среднестатистического республиканца: в правильном темном костюме, темных ботинках, простой, но по-американски плотной белой рубашке, под которой, несмотря на жаркий климат, полагалось носить майку – так как именно она лучшее средство от пятен пота, а отнюдь не кумир командированных той поры «Олд Спайс».

Так что культурологического шока у четы Буш удалось избежать с помощью Джона.

Очевидно, что Джон с ними дружил, и меня еще тогда поразило, что Джордж заметил Джона в общей толпе, поприветствовал его по имени и пару минут перекидывался с ним шутливыми репликами. У Буша-старшего наполеоновская память на имена, в чем я и сам смог убедиться, когда через пару лет, увидев нас с Джоном в Белом доме, он обратился к нам по именам.

Наблюдательный читатель, помнящий советские времена, конечно, не может не задать правомерный вопрос: а откуда у вас, товарищ (а в зависимости от вашего ответа, может быть, и гражданин) Соловьев, американский приятель? Все хорошо, фу-фу, сидеть и не рычать – товарищ я, товарищ. Познакомился по заданию партии и комитета молодежных организаций (КМО) во время саммита молодых политических лидеров США и СССР, проходившего в Москве в пору внезапной, но осторожной любви официоза к Америке.

Последние лет пятьдесят отношение к Америке всегда было лакмусовой бумажкой мироощущения собеседников и степени свободы нашего общества. Я плохо помню политическую жизнь середины 70-х – по тривиальной причине моей излишней молодости в то время, – но вот конец того десятилетия и все последующие за ним прошли через меня.