Кладбище ведьм

Незнакомые голоса спрашивали, правда ли Надя дочка Зои Эльдаровны, а потом принимались бубнить что-то о большом горе, невосполнимой утрате, желали держаться и не горевать, ведь мама теперь в куда лучшем мире. На пятом или шестом звонке Надя не выдержала и перевела телефон в режим полета.

На нижней полке за стопками старых простыней она нашла пухлый альбом в красной бархатной обложке. Вернулась с ним на кухню, положила на стол. Обложка альбома покрылась пылью. Сколько его не открывали? Десять лет? Пятнадцать?

Снова далеким эхом раздался мамин голос из прошлого: «Шлюшку из тебя изгоняю! Давно пора!»

Этот альбом – единственная вещь, которую Надя когда-то давно попросила Грибова привезти из маминого дома.

Сорок страниц воспоминаний о счастливом детстве. Застывшие мгновения. Впрочем, она давно забыла об этом альбоме и, наверное, не вспоминала бы, если б не мамина смерть. А теперь…

Надя открыла альбом на первой странице. Старая черно-белая фотография: на стуле сидит мама в длинной юбке и толстых цветных гольфах, в платке и тапках.

Рядом папа – полноватый мужчина с пышными усами, одет в широкие черные брюки и расстегнутую рубашку с высоким воротом. На руках держит крохотный белый сверток. Взгляд у папы возбужденный и счастливый.

Он исчез примерно через месяц после Надиного рождения. Уехал на казенном грузовике в командировку на юг и не вернулся. Пропал вместе с грузовиком. Мама рассказывала, что папу даже объявляли в розыск, думая, что он угнал машину и продал где-нибудь, но потом сгоревший КамАЗ нашли под Воронежем.

Папы в нем не было.

Надя наполнила чашку коньяком до краев. Взяла из вазочки конфету.

Следующая страница. Еще одно черно-белое фото. Мамин двор. На заднем плане – летняя кухня с распахнутой дверью. В дверях стоит какой-то высокий и сутулый мужчина в темных брюках и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. На переднем – улыбающаяся Надя. Ей здесь года два, не больше. Торчат частоколом зубы. Большие темные глаза.

Виден край дома с кухонным окном. А из окна выглядывает мама в черном платке, тоже улыбающаяся и счастливая. Платки сильно ее старили. Вроде бы на этом фото ей тридцать семь, а с первого взгляда – как будто все шестьдесят. Если приглядеться, то видно, что морщины еще не тронули маминого лица, она в самом расцвете сил. Но одеваться, конечно, не умела совсем… Вернее, одевалась по-деревенски. Как все в Шишкове.

От коньяка закружилась голова, мысли стали легче.