Полицейский

Была в нем некая неприметность, стертость какая-то. Выйди он из комнаты, память сломаешь, пока лицо его вспомнишь. А в общем-то весьма милый человек, росту выше среднего, худощавый, лицо белое, чуть веснушками присыпано. Самую малость. Глаза карие, маленькие, правда, нос прямой, рот крупный, губы яркие, словно налитые.

– Рад, рад. – Рубин взял Усова под руку, потащил к каменному страшилищу.

– Ну как? – Григорий Львович даже в сторону отступил, давая гостю возможность увидеть сооружение из малахита.

– Что – как? – усмехнулся Усов.

– Стол нравится?

– Это стол, никак? Я-то думал, камень надгробный.

– Что ты, что ты. – Рубин трижды плюнул через левое плечо, выхватил из жилетного карманчика высохшую птичью лапку, зажал ее в кулаке.

– Значит, стол, говоришь. – Усов опустился на странное сооружение из камня и малахита. – А это, видать, кресло.

– А что?

– А то, что не уважаешь ты гостя. Жестко, да зад коченеет от камня. Прикажи мне нормальное кресло принести.

И пока молчаливые лакеи несли кресла и какую-то выпивку и закуску, Усов обошел гостиную.

– Так, – Петр Федорович усмехнулся, – решил поразить столицу?

– А что? – Рубин налил коньяк в большие рюмки. – Тебе бутерброд с икрой или…

Усов подошел, зачерпнул ложкой икру из серебряного жбана, положил на маленькую тарталетку.

– Давай.

Они выпили молча, не чокаясь. Усов выпил одним глотком. Он любил и умел выпить, видимо, это было наследственным. В его купеческом, старомосковском роду мужчины умирали, дожив до глубокой старости, до последних дней крепко выпивая и закусывая.

Рубин пил мелкими глотками, кадык на шее дергался, на лице было написано отвращение, так пьют необходимое, но чудовищно невкусное лекарство.

Из всех напитков Григорий Львович предпочитал сладкие наливки, ликер и «Донское» шампанское. В общем, всё сладкое. Но коль скоро ты уже в Петербурге и дом у тебя высшего шику, нужно пить то, что любят аристократы.

Усов налил себе еще полбокала. Но не стал пить, любуясь, как солнце отражается в цветных гранях.

Он знал толк в посуде. Этот рубиновый хрусталь был подлинным и старым, сработанным русскими умельцами для столовой петровского фаворита князя Меншикова. Усов сделал глоток и поставил бокал.

– Хрусталь-то хорош. Подлинный.

– А остальное, ты думаешь…

– А что мне думать-то. Я-то знаю, кто для тебя французские картины рисует и ткет фламандские гобелены.

– Неужто так заметно? – обеспокоился Рубин.

– Не переживай.