Малиновый звон

– Зачем это? – удивился я.

– Для устранения расовых недоразумений. Тут и куклуксклановцы сидят и фашики.

– Да он нормальный негр, в принципе… – попытался возразить я.

Но тут к нам подбежал маленький остроносый разъебай с колючими глазками и затараторил что-то по-немецки. Он конвульсивно дергал руками в мою сторону и, по-моему, заводил сам себя.

– Это Геббельс, он не любит негров, – пояснил Хой поведение этого засранца.

– Пошел на хуй, сука! – крикнул я. Кровь ударила мне в голову, я попытался подняться, но не смог.

Сильная боль прострелила меня вдоль и поперёк.

Нет, я тоже с неграми особо не братался, но и расистом никогда не был. А Зуаб вообще, встав на путь алкогольного исправления, оказался неплохим парнем. А эта мразь плюгавая, идеолог хуев, лезет со своими идеями, к человеку, у которого дед погиб, не дойдя до Берлина, чтобы обоссать колонны Рейхстага и покончить со Второй мировой войной навсегда.

Ненавижу, блядь! Интересно, а Гитлер тоже на этой зоне чалится?!

Геббельс куда-то съебался.

И вовремя. В помещение внесли носилки, на которых, словно блатной патриций, возлежал Грохотов. Правда, у патрициев, по-моему, не было таких насильственно раскрашенных лиц.

Писать о синяках и ссадинах в данной ситуации глупо и не нужно. Просто пред нами был воин, прошедший бородинское сражение, битву при Калке и Ватерлоо одновременно. Занесли Грохотова какие-то сатиры, а не черти. Хой и Якин помогли уложить его на нижние нары.

Шофёр тихо стонал. К нему подошёл доктор Боткин (я хорошо помню его фотографию из медицинской энциклопедии) и стал манипулировать над ним. Грохотов застонал громче, но мне почему-то стало легче.

– Все будет нормально, – произнёс через некоторое время Боткин. – Тем более, что здесь не умирают.

– Зато мучаются, – сказал подошедший Серёжа Есенин (короче, кого тут только не было!).

– Ты бы помолчал, берёзовый алкоголик, – оборвал его Хой.

– Да ладно тебе.

Всё равно им придётся узнать, куда они попали. И чем раньше – тем лучше.

– Лучше для них будет поспать, пока не пришли надзиратели, – категорически заявил Боткин и неприличным жестом прогнал поэта в глубину казармы.

Я вдруг почувствовал непреодолимое желание естественного сна и, последний раз взглянув на Грохотова, провалился в полупрозрачную негу. Там мне приснилась запотевшая бутылка «Хлебной» и шашлык с помидорами и луком.