Там, где нас. Непутёвые-путевые очерки

– О вечном, – спешно отвожу я взор от полуголой девицы.

– Вечно ты о вечном! – вздыхает супруга.

Но я её уже не слушаю.

Я рассматриваю отливающую перламутровой сединой бабушку – «божью фиалку», что скармливает прожорливой механической скотине купюру за купюрой. Её трясущиеся пальцы сыплют в зияющую прореху жетоны, словно просо птенцам. Аппарат при этом радостно попискивает.

– Ты смотри, – шепчу я, – у старушки-то, похоже, в друзьях Альцгеймер. Может, ей свой карман подставить?

Но лишь, оттопырив карман, я подстраиваюсь к бабусе, как её куриная шея сворачивается набок, а цепкий взор из-под очков впивается мне чуть пониже кармана.

– Нот интерестинг! – пресыщенно кривится эта «грэндма».

И я отхожу, сконфуженный.

– Не так уж всё и вечно, – ухмыляется жена.

* * *

Так уж тут устроено – с какой стороны ни войди, «казина» тебе не миновать. Все дороги в этом безоконном мире ведут в игровой Рим.

Продумано до мелочей.

Огни, музыка, витрины – всё играет, и все играют. Словом, волшебная сказка, где каждый одновременно и принц, и нищий, и красавица на балу, и Золушка на тыкве.

Хочешь пить – тебе подадут. Голоден – поднесут. Прослезился – подотрут. Лишь сливай денежки в чёрные дыры рулеток, стравливай в жерла аппаратов, сбрасывай, скидывай… В общем, освобождайся!

В каждом номере, кстати, имеется Библия. Надо полагать, чтоб не тревожить священника.

Проигрался, помолился, застрелился… Что может быть проще?

И конечно же, эта лихорадка не может не заражать.

Жена уже в третий раз хватается за грудь, порываясь своим замусоленным долларом подорвать здешнюю и без того глубоко кризисную экономику, и я наконец соглашаюсь:

– Ладно уж, хочешь обрушить им биржу – твоё право.

И жена уголком, аккуратненько скармливает купюру хищной машине.

– Ну а теперь, – говорю, – давай выработаем стратегию.

Предлагаю рвать их мелко, но долго. Раздавим в четыре хода.

– Всё! – перебивает мои наставления супруга.

– Что – всё?

– Всё! – указывает она на сыто отрыгивающий аппарат.

– Как всё? – выкатываю я глаза. – Ты что, нажала?!

Она кивает.

– Боже! Мы разорены! Как ты могла это с нами сделать?! – отчаянно кричу я, и с четырёх сторон к нам несутся гостиничные церберы: с рациями, с дубинками и с влажными салфетками.