Срочный вызов

Кажется, мои руки, обнимающие его, превратились в бесчувственные бревна, в обрубки.

– Хочешь… не знаю… приезжай ко мне. Когда разберешься со своими проблемами.

Яркие, полыхающие глаза сжигают меня заживо… куда там холоду Волги.

– Если разведешься, то приезжай… женись, делай мне детей, называй своей женой, что хочешь со мной делай.

Мельница Гергардта рядом… мертвая, погибшая, сожженная, навеки опустевшая.

– Но сейчас – не мучай, пожалуйста!

Где-то, далеко, заиграла гитара – кто-то, выбравшись во двор, размашисто брынчал по струнам, пытаясь спеть что-то про музыку, которая кого-то там связала.

Ярослав не осекся, не посерел, не скис. Даже не отнял рук. Просто спросил:

– Ты меня будешь ждать, Офель?

Закрыв глаза, сжав их, до боли, до слез, я едва слышно прошептала:

– Всегда буду…

* * *

Я тяжело дышу.

Фельдшер мой – Макс Алькснис, всегда спокойный, как скала, равнодушный, как не так давно образованная Госдума к призывам населения, всегда сдержанный и маленько гордый (шесть лет на бригаде реанимации, на минутку), стоит сейчас у машины, упираясь в ее борт лбом.

– Поедем, доктор?

Мое лицо горит.

– Михайловна… слышишь?

Не отвечаю.

В ушах до сих пор звучит проклятое: «Бригада четырнадцать, вызов срочный!». Чтоб ей…

Грузинское село, здоровенный дом, вымахавший с начала девяностых наших годов из маленькой сараюги на дачном участке до пятиэтажного особняка, облицованного силикатным кирпичом, окруженный натуральным ухоженным европейским садом, с брусчатыми дорожками, с дорогими разбрызгивателями для полива тщательно постригаемой травки из Канады, обнесенный могучим забором, поглядывающим на мимо проходящих односельчан окулярами горбатых камер наблюдения, вытянувшихся на столбах, словно стервятники.