Чужое лицо

Так что, господин Вильямс, вот вам биография этого доктора, тут двенадцать страниц текста по-русски и по-английски – теперь это ваша биография, и вы должны выучить ее наизусть до мельчайших подробностей. Вирджиния ее уже знает, но ей-то подробности ни к чему – ведь вы только поженились и знаете друг друга недавно. А о себе она вам сама расскажет, ей выдумывать нечего, она играет сама себя. Да, я забыл вам сказать, сэр, что мы точно выполнили вашу просьбу – ваша жена из Голливуда и говорит по-русски. Вы довольны?

Половину того, что сказал Мак Кери, Ставинский пропустил мимо ушей.

Роберт Вильямс так Роберт Вильямс, какая ему разница. Хоть груздем назови, лишь бы положили в лукошко. Мельком он все же отметил их смекалку – молодцы, что нашли этого зубного врача, его коллегу. Мало ли что может возникнуть в дороге, но уж зубного врача он всегда сможет изобразить. Всю остальную болтовню он почти не расслышал, он смотрел на Вирджинию. Что думает сейчас о нем эта женщина, так похожая на его мать в молодости? И что думала бы сейчас о нем его мама? Мама бы заплакала, конечно, узнав, на какой риск он идет. Мама попыталась бы его отговорить, запретила бы – но разве он когда-нибудь слушал ее запреты? Сколько глупостей он совершил из-за этого, в какие только не попадал передряги! Мама так хотела, чтобы он выучился на врача. Но после третьего курса медицинского института он бросил медицину и ринулся на телевидение – славы ему захотелось! И вот – мама снова оказалась права – жизнь заставила его быть зубным техником, а теперь заставляет быть и врачом – липовым, правда. И, не отрывая глаз от Вирджинии, Ставинский-Вильямс дал себе слово: по приезде в Россию при первой возможности съездить в Саратов на мамину могилу.

А Вирджиния, разглядывая Ставинского, думала о своем. Вот лежит перед ней человек, который согласился на этот чудовищный риск – ради чего? Риск, на который идет Вирджиния, – ничто по сравнению с его риском. Она прилетит и улетит, дай Бог, из этой России, а он там останется.

Насовсем, навек. Она кое-что слышала о сегодняшней России от своего бывшего русского бой-френда, в ту пору читала и модного, только что приехавшего на Запад Солженицына, и книгу Баррона «КГБ», и вся Москва, вся Россия виделась ей отсюда сплошным концлагерем. Залететь туда на несколько дней и тут же выскочить – уже была опасная затея, а вот этот человек сам, добровольно согласился там остаться. Таких людей называют каким-то специальным японским словом.