Чудовище с улицы Розы

А я фигура заметная, как говорят в таких журналах, ньюсмейкер [4 - Ньюсмейкер – создатель информационных поводов.]. Дамочки угостили меня домашними сырными шариками и давай проливать надо мной слезы. Что я не виноват, что я такое несчастное существо, жертва этого жестокого мира, неправильного устройства общества. Утешать меня давай, говорили, что уже начат сбор подписей за мое помилование, что меня помилуют, а потом непременно вылечат. И я стану хорошим мальчиком и уже никого никогда не прикончу...

И фотографировали меня с разных сторон.

И так и сяк.

Этих я не стал пугать, сырники были вкусные.

Интересно, думал я, каким же надо быть полным придурком, чтобы подписаться под прошением о моем помиловании? Я бы сам себя, если бы, конечно, не знал всей правды, никогда бы не помиловал.

Но меня помилуют. Я еще маленький, к тому же псих. Меня лечить надо.

Но Белобрысый не будет меня лечить, и уж, конечно, он меня не помилует. Выждет удобный момент и прикончит.

Я надеюсь, это будет газ.

Мне хочется, чтобы это был газ. Я слышал по телевизору, что газ – самая приятная и безболезненная смерть. Раз, и все – сон. Раз – и ты уже на зеленом лугу, в краях, богатых дичью, в месте, где нет никого, кто был бы тебе неприятен. Белобрысый подойдет ночью к двери и выпустит под нее газ из баллончика. И никаких следов в крови, сердце остановилось, и все. А он будет смотреть на меня через стекло двери... Впрочем, не буду забегать вперед.

Почему я все это тут рассказываю? А рассказываю я все это потому, что мне совершенно нечего делать.

Целыми днями я лежу на койке, смотрю в стену. Иногда в телевизор. Читаю что-нибудь в газетах.

Два раза в час в дверь заглядывает дежурный. Он минуту смотрит на меня пустыми глазами, потом исчезает. Бывают дни, в которые я, кроме этой рожи, ничего больше не вижу. Последние часы я проведу в одиночестве.

По местному телеканалу крутили передачу про проблемы воспитания подрастающего поколения, про меня там тоже был сюжетец. Показывали Па.

Па от меня отказался. Его спросили, почему я такой, а он понес чушь об ответственности, о просчетах в воспитании, о дурной наследственности, а потом сказал, что он не виноват, он со мной знаком всего полгода, за полгода ничего не успеешь...

Я не очень расстроился, это ведь было правдой.

После Па показали Ма. Ма заявила, что ей за меня стыдно, а больше ей нечего сказать. И отвернулась.

Ли ничего не сказала, ее не показывали по телевизору. Это хорошо.