Кошки ходят поперек

Через ровные промежутки времени. Бум. Бум. Бум. Тишина. Бум. Бум. Бум. Провинциальный сюрреализм.

Я постоял какое-то время, послушал, как она там мистически бумкает, потом спустился по средневековой лестнице и вышел на улицу. Неприкаянный, как Штирлиц.

В Берлине весной.

Шпанюки перебрались с песочной кучи на мой мопед. Весело раскачивались на сиденье, гудели, жужжали, бибикали, дрыгали конечностями. Я хотел было их шугануть, но передумал. Такая шпана все всегда знает.

– Эй, Шумахеры, где тут Егора можно найти? – спросил я.

Тот, что сидел за рулем, молча махнул рукой.

– Подножки не поломайте, а то накажу, – сказал я и двинулся в указанном направлении.

Сарай был похож на сарай. Серый, покосившийся, сляпанный кое-как из горбыля, в духе классических сарайных традиций. Вокруг в геометрическом порядке располагались аккуратные грядки, по причине ранней весны вскопанные, но по той же причине ничем еще не засеянные. Дверь была открыта, внутри что-то гудело.

Я с нарочитой небрежностью приблизился ко входу, заглянул.

Ничего не увидел, после дневного света сарай казался черной дырой.

– Эй, – позвал я, – ты здесь?

Внутри кокнулось что-то стеклянное, потом еще просыпалось что-то. Потом стало очень тихо.

– Эй, – снова позвал я, – Егор, ты здесь?

– Здесь, – неприветливо отозвался Гобзиков.

– Я это… войду?

Пауза. Мне представилось, что сейчас Гобзиков стремительно готовится ко встрече со мной. Точит нож, закрепляет сверло в патроне дрели, накаляет паяльник.

Или раскупоривает бутылку с концентрированной соляной кислотой.

Готовит холодный прием.

Гобзиков не отвечал, пауза тянулась, я спросил:

– Так я захожу?

– Заходи.

Я вошел, глаза привыкли. Внутри сарай выглядел гораздо интересней, чем снаружи. Конечно, не моя труба, но все же.

Стены были оклеены обоями с пальмами и другой еще чунга-чангой, с потолка свисали лампы разных конфигураций, весь пол завален старыми телевизорами, радиоприемниками, утюгами, другой электрической и не электрической домашней утварью.

Просто кладезь разного добра. В центре этих россыпей имелось расчищенное пространство, в этом оазисе порядка кособочился стол, сваренный из толстых железных листов.

На столе стоял аппарат, одновременно похожий на телевизор без экрана, спиртоперегонный куб и модель радиолокационной станции. Из аппарата торчали провода, лампы, диоды-триоды и какие-то другие электрические штуковины. Пахло паленой канифолью, хороший запах.