Чудовище с улицы Розы

А санитары меня сразу бац – фейсом об тейбл.

Больно. Так и живём. Но карандаш не заметили.

Или ещё. Тоже на прошлой неделе. Припёрлись две дамочки с фотоаппаратами. Не знаю уж, кто их пустил, обычно ко мне никого не пускают. Нельзя. А они из какого-то журнала глянцевого, пишут статьи типа «Пришельцы похитили свинью-рекордсменку». А я фигура заметная, как говорят в таких журналах, ньюсмейкер. Дамочки угостили меня домашними сырными шариками и давай проливать надо мной слёзы.

Что я не виноват, что я такое несчастное существо, жертва этого жестокого мира, неправильного устройства общества. Утешать меня давай, говорили, что уже начат сбор подписей за моё помилование, что меня помилуют, а потом непременно вылечат. И я стану хорошим мальчиком и уже никого никогда не прикончу…

И фотографировали меня с разных сторон. И так и сяк.

Этих я не стал пугать, сырные шарики были вкусные.

Интересно, думал я, каким же надо быть полным придурком, чтобы подписаться под прошением о моём помиловании? Я бы сам себя, если бы, конечно, не знал всей правды, никогда не помиловал.

Но меня помилуют. Я ещё маленький, к тому же псих. Меня лечить надо.

Но Белобрысый не будет меня лечить, и уж, конечно, он меня не помилует. Выждет удобный момент и прикончит.

Я надеюсь, это будет газ. Мне хочется, чтобы это был газ. Я слышал по телевизору, что газ – самая приятная и безболезненная смерть. Раз, и всё – сон.

Раз – и ты уже на зелёном лугу, в краях, богатых дичью, в месте, где нет никого, кто был бы тебе неприятен. Белобрысый подойдёт ночью к двери и выпустит под неё газ из баллончика. И никаких следов в крови, сердце остановилось, и всё. А он будет смотреть на меня через стекло двери… Впрочем, не буду забегать вперёд.

Почему я всё это тут рассказываю? А рассказываю я всё это потому, что мне совершенно нечего делать. Целыми днями я лежу на койке, смотрю в стену.

Иногда в телевизор. Читаю что-нибудь в газетах.

Два раза в час в дверь заглядывает дежурный. Он минуту смотрит на меня пустыми глазами, потом исчезает. Бывают дни, в которые я, кроме этой рожи, ничего больше не вижу. Последние часы я проведу в одиночестве.

По местному телеканалу крутили передачу про проблемы воспитания подрастающего поколения, про меня там тоже был сюжетец. Показывали Па. Па от меня отказался.