Зачем нужны умные люди? Антропология счастья в эпоху перемен

Я полагал, что нахожусь в эпицентре методологический событий, на меня же смотрели как на чудака с обочины.

Я предлагал философию литературы, меня упрекали в том, что я не ценю в должной мере искусство мыслить о литературе.

При этом я не могу сказать, что мои идеи замалчивали, что коллеги из зависти всячески усложняли мою научную судьбу. Ничего подобного. Претензий к судьбе и коллегам у меня нет. Мне кажется, что коллеги, напротив, давали мне возможность высказаться как можно полнее – в расчете на то, что мои заблуждения станут всем очевидны, так же очевидны, как и правота тех, кто их не принял.

Аргументы из репертуара аутсайдеров, этаких «плохих танцоров» (дескать, пол кривой, климат эпохи не тот), у меня также отсутствуют. Живого интереса на уровне личных контактов со стороны коллег, студентов, аспирантов было хоть отбавляй; интереса со стороны научного сообщества профессионалов не было. Это факт.

Просто я был радикально вне конъюнктуры. Ничего личного.

Я получил первый урок: в общественном сознании по какой-то причине отсутствует запрос на гуманитарные науки именно как на идейно-философские науки (на системы идей), формирующие картину мира; присутствует запрос исключительно как на либерально-идеологические по природе своей дисциплины (то есть разного рода «мысли по поводу»).

Общественное сознание отторгало любые попытки придать ни к чему не обязывающему процессу мышления обязывающий формат идей. Оно рассматривало попытки построения идей как покушение на общественную безопасность.

Потому что идеи в один прекрасный момент могут превратиться в инструмент изменения реальности. Тот, кто успешен в построении идей, в картине мира, сам начинает оказывать влияние на общественное сознание. А это ни к чему. Нет, пусть лучше ученые думают, что они думают. Пусть создают свой гипертекст, ведущий в бесконечный тупик. Пусть себе мыслят.

Я урок усвоил. Гуманитарные науки = идеология, знания, дисциплины (мышление, которое имитирует философию).

Правда, я не принял императив «знания вместо науки», мысли вместо идей; пришлось принять мой научный неуспех как плату за несогласие с общим трендом на идеологизацию, на мышление без результата, на абсолютизацию процесса мышления как такового.

Параллельно в моей жизни развивался другой сюжет. Я стал писателем.

Я настолько любил литературу во всех ее проявлениях, что рано или поздно это должно было случиться.