Былины Окоротья

Всеволод брезгливо скривиля. Отпрянул.

– Тюрю[16 - холодный хлебный суп из кусочков хлеба, сухарей или корок, покрошенных в воду, квас, простоквашу или молоко]… съели! – изрёк опричник и тяжело грохнулся о столешницу затылком.

Воевода понял, что от павших гуляк толку не добьётся. Поднявшись, он отёр руку о штанину и прислушался.

Откуда-то из подпола раздалось едва слышное гудение голосов. Походило на спор двух человек. Низкий мужской бас перемежался с приглушённым женским альтом, который, судя по интонациям, пытался что-то ему пылко возразить.

Яростный бубнёж продолжался ещё несколько секунд чтобы, в конце концов, умолкнуть. Спор закончился победой басовитого.

Ритмично заскрипело дерево.

«Кто-то поднимается по лестнице» – догадался Всеволод. В углу светлицы, сбросив с себя перевёрнутую оловянную супницу, распахнулся люк. Над краем потайного хода в подклеть показалась всклокоченная и помятая физиономия Ипполита – хозяина корчмы.

– Ну, хто тама? Что за буслай? – послышался нетерпеливый женский голос у него из-под ног.

– Тише ты, Глафирка! Это Всеволод Никитич, воевода наш. Я ж тебе сказал, что голос евойный признал. А ты – «бесяка опричный, бесяка опричный». Дура-баба!

Воевода с интересом смотрел, как Ипполит – сухонький, невзрачный мужичок с остренькой бородкой и не менее острым кадыком – покряхтывая, вылезает из своего схрона и помогает выбраться жене. Глафиркой оказалась женщина с телесами объёмными и рыхлыми, как подошедшая квашня. Сам корчмарь на цыпочках засеменил к воеводе.

Боязливо покосившись на храпящих боярских отпрысков, он стянул парчовую мурмолку, явив на свет венчик седеющих волос, обрамляющих голую, как колено, макушку. Чинно поклонился.

– Приветствую тебя, Всеволод Никитич, в лучшем заведении Марь-города… точнее, – Ипполит горестно вздохнул и развёл руками, – в том, что от него осталось…

– Вижу, гульба барчат прошла на славу.

– Какая там гульба, колотня и разбой один! Изневога!

Женщина за его спиной всхлипнула. Отвисшие щёки её мелко затряслись, готовые принять на благодатную почву реки слёз, но она сдержалась.

В отличие от Ипполита.

Бухнувшись на колени, корчмарь запричитал, голося не шибко громко, из опаски разбудить спящих.

– Всеволод Никитич, защити! Вишь, какое разорение приспешники мне учинили. Уж ни единого стола, ни миски целой не осталось. Всю снедь пожрали ако саранчи орды, вина запасы подчистую вылакали. Девок распутных зазвали и блуду придаваютися. Пежаться прямо на столах.