Былины Окоротья

Таков порядок мироздания. Но ты не переживай, Кузьма, не будем мы вас грабить. Не было на то указа, да и не могло быть. Не стали б мы последнее с зареченцев сдирать. Напраслину твой войт на Ярополка взводит. Знаю я князя. Не такой он.

– И о нём люди разное болтают, – уклончиво, пряча глаза, протянул Карась. Затем раззявив щербатый рот, смачно зевнул. Часто заморгал, сгоняя с глаз выступившие слёзы.

– Иди-ка ты спать, человече. Неча ночь у кострища коротать. Тебе завтра дружину сквозь пущу вести. Никто кроме тебя дороги до Барсучьего лога не укажет, а кимарящий на ходу проводник нам не нужен.

Станется, заведёшь отряд в трясину.

– Не усну я… – запротестовал было зареченец, но окольничий его строго перебил.

– Иди-иди. Заберёшься под овчину, согреешься и сам не заметишь, как сон сморит.

– Я б лучшее… того… из нутра погрелся. Выпить бы… – плаксиво пробормотал мужик.

– И думать не смей. Аль забыл мои слова? Чтобы свеж и бодр был. Не хватает нам ещё по тутошним борам за хмельным болотником плутать.

Крепач пробормотал в ответ что-то нечленораздельное и, вцепившись в полы кожушка, побрёл во тьму. Вскоре его спина в накинутом кожушке скрылась меж палаток.

Всеволод посидел ещё немного, глядя как робкими язычками голубого пламени занимаются обломки ивовой веточки. Полная луна, встав над лесом, стёрла звёзды с небосвода. Ухающий филин умолк, сменив незамысловатый вокал на более практичное занятие – охоту. Поднявшись, воевода отряхнул штаны от налипшей хвои и сухих травинок и отправился следом за Кузьмой.

Добравшись до своей палатки, он рухнул на лежанку. Сон свалил его мгновенно.

5.

Самый лучший воин

Утро выдалось на удивление холодным, несвойственным даже для капризной весенней поры Окоротского края. Ночной заморозок сковал прозрачной, ломкой плёнкой лужи, покрыл седой коростой льда комли старых пней, выпал серебристой пудрой инея на листьях лопуха и папоротниковых вайях. Кружевина даже прихватила белой вязью нижние ветки деревьев и кустов. Угрюмые кметы, стуча зубами, наскоро развели костры и, похлебав походные харчи, принялись сворачивать заиндевелые палатки.

В стылом воздухе висела напряжённая скованность и тишина. Слова в ней застревали, будто в сосновой живице. Разговаривать людям совершенно не хотелось.

Наконец сборы закончились, и десятки построились на опушке. Пора было отправляться в путь-дорогу. Опричники, удивив всех, поднялись раньше всех. Оседлав коней, молодцы замерли в горделивых позах у самой кромки леса.