Дневник Распутина

Ежиха

И до чего всех подлость заела. Приходила ко мне Ежиха

– хатит взять подряд на белье. Рассчитала окаянная баба, што с такого подряду может она нажить не мене 100 000 р. Врет стерва, почитай, все 500 000 наживет… А ко мне сунулась с десятью тысячами.

Послухал я и плюнул. «Не хочу для тебя огород городить. Дам подряд, – говорю, – только с уговором – работать пополам, потому и у самого на плечах не тыква, а голова».

Так что, ведь, придумала, клятая – «ежели», грит, «доходы пополам, так и расходы…»

«А это как же?» – говорю.

«А очень, – грит, – просто – окромя тебя (меня, значит) надо заведующего, это барона Н[ейдгард]та, благодарить, потому все идет через Т[атьянински]й К[омите]т»

.

Ах, прохвост!

Мать ты родимая, пока солдату портки скроишь, трех генералов одень. Ловко!

Солдату сорочку из дерма, а генеральше из батистов и ленточек, да еще пяти полюбовницам.

Дорого солдатская рубашка обойдется.

На 50 000 руб. с ней сговорился. Не велел борону Н[ейдгард]ту сказывать… Посмотрим, как без яво обойтись.

Думаю провести через к[омите]т Мамы

.

Отец Мартиан

Ежели прохвост идет к прохвосту, так для чего шапку ломать? А ежели в прохвостах состоит поп, то он без пакости не может никак.

Приехал ко мне Мар[тиа]н

. Надо яму благочинного

съесть и на яво место сесть. Так ты так и скажи, так нет. Стал плести про девку, што с благочинным путается. «Очень, – мол, – она озорная: про всяки пакости, што у их деется, в кабаках рассказывает».

«Так, – говорю я М[артиа]ну, – я тебе благо за душу, только ты мне сию девку дай!». А он и смутился. «Откуль, – мол, – ее достану?»

А попадья его и ляпни: «Ен за эту девку готов косы лишиться»

.

Вот оно што! Вся то ссора из-за девки. Ее от попа благочинный по вдовьему положению отбил.

И заварилась каша.

А девка-то монахиня.

Об ей в монастыре забеспокоились. Мать игуменья (тоже в сердцах на отца благочинного – он ране с ей крутил) прошение отцу архирею.

Дошло дело до Москвы, до Мам[ино]й С[естри]цы

. (Она всем пакостницам защитница).

Когда я весь этот клубок распутал, то потрепал «батю».

Ни за пакости, а за брехню.

Вот.

«Кабы, – говорю, – по совести сказать, чего тебе надо-ть, я бы и слова не сказал. Быть бы тебе и с камил[авко]й

, и с девкой! А за брехню попрыгаешь».

«А все ж, – грит, – надо девку выручить, потому ее теперь монастырь съест за такое позорище».

Обещал подумать.