Дубинины. Когда приходит любовь.

– Парализовало?

– Да, всю л… левую сторону, и правая рука плохо действует… И не говорит почти.

– А врачи…? Что обещают?

– Забирать надо домой и ух-ухаживать, а там к-как п-плучится, – Краля посмотрела на Витю когда-то красивыми, а сейчас налитыми кровью глазами и пьяно зашипела, хватая за руку. – А я же не могу, не могу одна, мне же надо – ты-то понимаешь?

Он понимал. Понимал, что уже не сможет. После того, как целовал Катю, уже не сможет. Даже если напьётся.

– Нет, Рита, нет! Возьми себя в руки! Ты должна ухаживать за Мойшей.

Мы заберём его, ты станешь ему любящей женой, станешь мыть, кормить, жалеть, стихи читать.

Женщина в ужасе отшатнулась, лицо её искривилось, она побежала в комнату, как в убежище, и, закрывая дверь, крикнула:

– Он же почти труп, а лет двадцать протянуть может! Кому я потом нужна? Ни за что! Ты меня не возьмёшь, другие найдутся!

Витя зашёл к себе, внутренности пекло, во рту пересохло, каждая клетка тела жаждала спасительной огнедышащей жидкости, но её не было.

Не было и крещенской воды. В глазах померкло, бездна тянула к нему свои когтистые лапы. Он никому не нужен, даже Катя от него отказалась. Ноги подкосились, словно перерубленные, он рухнул на пол, заскрипел зубами и завыл: «Надо срочно бежать в магазин, ведь есть деньги, хватит и на бутыль, и на другой, и на третий, и на закуску. Но не дойти – ноги „перерубленные“, лучше – к Крале, у неё есть всё, что нужно. Тёплое, рыхлое, пышное, пьяное тело и горячительная бормотушенька, которую Мойша тащит. Точнее, тащил откуда-то бидонами».

Ноги дрожали, руки взмокли, зубы лязгали, но он добрался до соседской двери и рванул её на себя – они никогда не запирались друг от друга. Крали не было. Её не было ни в ванной, ни на кухне. Ушла, сбежала, а он не слышал! Взревев, Витька бросился к шкафам и серванту: бормотухи не было. Нигде! Пошатываясь, вернулся к себе. До магазина не дойти в таком состоянии. Нутро жгло и жгло, его будто скрючило и опять швырнуло на пол, на который он рыгал с перепоя два или три года назад, и который кропил святой водой несколько дней назад.

Подняв остекленевшие глаза и не имея сил вспомнить, где у него лежит Евангелие и бумажная иконка, прохрипел откуда-то из глубины гнилого нутра:

– Сжалься, Господи, твой я…

Такой получилась его первая вымученная, выстраданная молитва, сознательное обращение к Тому, кто послал его в эту юдоль земную непонятно пока зачем, кто звал и протягивал руку, стоя на сломленных вратах ада.