Таня

После смерти Бабшуры я увлеклась росписью стен, и новенькие розовые обои с вензелями, самолично поклеенными Катюней в моей комнате, превратились в карикатурную настенную живопись, содранную с героев из иллюстраций художника Битструпа. Катюня молчала и не мешала мне проявлять свой «дизайнерский креатив». Одноклассники толпой ходили к нам домой посмотреть на это «чудо» и просили в их комнатах тоже что-нибудь нарисовать.

Когда в девятом классе я пошла на работу в цирк, нам с матерью стало полегче в материальном плане, почти всю свою зарплату я отдавала ей.

На эти деньги Катюня купила кухонный гарнитур «Рогожка» и вернула все долги. В доме появились новенький аудиомагнитофон, плеер «Sony» с маленькими оранжевыми наушниками, импортные шмотки и цветной телевизор «Рубин», по которому уже крутили первые «мыльные сериалы».

Об Алике она почти не вспоминала, только иногда, когда хотела подчеркнуть ту или иную его черту, проявившуюся в моём характере или таланте. А в 1989 году, летом, в нашу дверь позвонили.

Катюня ушла в магазин, а я с уже годовалой дочкой Олькой осталась дома одна и сразу открыла дверь, думая, что пришла соседка. На пороге стоял худощавый, с измождённым лицом и весь какой-то съёжившийся Алик, которого я не сразу и узнала. Он походил по квартире, выразил неподдельный восторг Катюне, сумевшей практически в одиночку обеспечить семью, и сказал, что его внучка Олька пошла в их немецкую породу. Как люди определяют ту или иную «породистость» у младенцев, для меня так и осталось загадкой. Разговор был коротким и совсем не клеился, чувствовалась дурацкая неловкость. Эта неожиданная встреча, которую я долгие годы рисовала у себя в голове и готовилась таким образом к разговору, прошла как-то скомканно, нервно и совсем не искренне. Мы ощущали себя чужими людьми. О себе отец практически ничего не рассказал: лишь то, что живёт в Тольятти, иногда даёт концерты в поволжских городах, что бабушка Анна и моя тётка Галина давно умерли, а мой родной дядька Михаил, его брат, собирается уехать на свою историческую родину в Германию. Алик попросил его, нерадивого отца, не судить, а понять и простить. Ушёл, пообещав зайти к нам ещё раз повидаться с Катюней. Я с дочкой на руках стояла на балконе и смотрела, как он ковыляет по направлению к автобусной остановке, ни разу не обернувшись.

Алик больше не приезжал, видела я его в последний раз. Катюня писем от него не получала, давно уже не ждала и сильно удивилась, что он вообще объявился.