Варяжская сталь: Герой. Язычник. Княжья Русь

Вас распнут! Распнут! – повторил ромей с явным удовольствием. – Завтра на рассвете! Уведите варвара! – бросил он страже.

– Ты поклялся, что сохранишь жизнь моим людям! – возмутился Духарев.

– Клятва, данная язычнику, – недействительна, – ухмыльнулся патрикий. – Верно, преподобный Филофей?

Поп с важностью кивнул.

– Я не язычник, ты, лживая ромейская обезьяна! – рявкнул Духарев. – Я – христианин!

– Ты должен выполнить обещание, патрикий, – заметил царевич Борис.

– Даже если он и крещен, это не важно, – сказал ромей.

 – Он разбойник. Этим всё сказано. У разбойников нет ни понятия чести, ни понятия верности клятве.

– Зато они есть у нас! – возразил царевич. Он определенно начинал нравиться Сергею.

– Ты клялся сохранить жизнь его людям, – подал голос Филофей. – О нем самом не было сказано ничего. Но я бы сохранил ему жизнь. Если он действительно военачальник Сфендослава, за него могут заплатить неплохой выкуп.

– Наверняка он на это и рассчитывал, – по-гречески отозвался патрикий.

 – Но посмотри на него внимательно, преподобный. Это наш враг.

И очень опасный. Потому будет так, как я сказал. Его распнут. Утром. – И сказал по-булгарски: – Я помилую твоих людей, росс. Оставлю их в живых. Возможно – тебя тоже. Я еще не решил. Уведите его!

– Зачем ты ему солгал? – по-гречески спросил Филофей, когда Духарева выводили из шатра. – Ложь – грех.

– Ты мне его отпустишь, преподобный, – ответил патрикий. – Зато варвар, надеясь на помилование, не выкинет ночью никакого фокуса.

Поверь мне, преподобный, я знаю этих дикарей. Даже спутанные по рукам и ногам, они всё равно могут быть очень опасны.

Ночь была темной и теплой для конца сентября. Духарев остановился, запрокинул голову. Красивое небо. Звездное. Безлунное.

Сергей перевел взгляд с неба на землю. На земле горел костер. Вернее, много костров. Но этот – ближе прочих. От костра пахло дымом и едой. Духарев сразу вспомнил, что поесть ему не предложили.

Стражник легонько пихнул Сергея древком копья.

Не будь у Духарева связаны руки, он мог бы отнять у стража копье и умереть с честью, с оружием в руках. Но даже и со связанными руками он мог бы сделать стражу очень больно. Ромей, надо полагать, это чувствовал, поэтому относился в пленнику с опаской. Но сбивать стража с ног не было смысла: остались бы еще семеро. И вдобавок полторы тысячи воинов в лагере.

– Я хочу пить! – объявил Духарев. – Пить! – последнее слово он сказал по-гречески.