Прививка от манной каши

Вместо большой белой каменной лестницы с кипарисами, по которой ты бежишь к морю, наступая на чужие сланцы, узкая тропинка через колючие кусты с противной паутиной, ведущая к огромному полю песка, за которым начиналось то, что мои соотрядники восторженно называли морем. Я сердито бурчала про себя, что “и море тут ненастоящее”, мелкое и зеленоватое, к которому надо было долго-долго идти по жаре и песку через разбросанные повсюду, похожие на старые тряпки, водоросли. “И как там можно плавать, если зайти разрешают только по пояс?”.

В этом месте решительно все было не так. Даже название.

В свои одиннадцать, я не знала, что почти все пионерские лагеря в Советском Союзе принадлежали каким-нибудь учреждениям – заводам, фабрикам, научным институтам, комбинатам питания. Это значило, что в лагерь “Союза писателей” приезжали дети писателей, в “Юный железнодорожник” – дети железнодорожников, на воротах же нашего было написано что-то невыговариваемое, про какой-то минпродсредмаш.

Основных законов лагерного бытия было два.

Первый – девочки и мальчики между собой не общаются. Второй– развлеки себя сам. Нет, еще третий был – прав тот, кто сильнее. Все три малопонятны и на практике доселе особо неприменимы.

Главным организованным времяпровождением была ежедневная уборка территории. По два часа в день нужно было бродить по жаре, собирая фантики или махая веником по пыльному плацу. В остальное время, девочки сидели на лавочке перед корпусом, болтали ногами и громко смеялись, когда чей-то шлепанец, сделанный из старого босоножка, метко влетал в дверь.

Они дружно грызли семечки, которые звались “семками”, и по непонятной причине бросали шелуху не в рядом стоящую урну, а прямо под ноги.

Мальчишки нескончаемо пинали старый кожаный мяч и друг друга на поле вытоптанной травы, называемом стадионом, переругивались, употребляя не совсем известные мне и явно не разрешенные словесные обороты.

Вожатые интересовались нами вяло, и можно было почти весь день делать, что хочешь. На море нас водили не два раза в день, а один, и от этого задача борьбы со скукой еще более усложнялась.

Все это было странно, но похоже всем, кроме меня, привычно.

Книжка, взятая с собой, быстро закончилась, другую взять было не у кого. Это стало понятно по гробовой тишине, установившейся в палате, после вопроса – “Есть ли у кого-то что-нибудь почитать?”. На меня, и так странно косились из-за того, что в первый же день, я не поняла, что такое “толчок” и “чувяки”.