Русские подвижники XIX века

Бог послал Филарета Русской Церкви, чтобы пред теми днями, когда умножаются лжеучения, отлить содержание Православия в металлические, незыблемые формы, ясности очертаний которых нельзя закрыть никакими чуждыми придатками от глаз тех, кто прежде всего станет искать в жизни верности своей Церкви.

И вышло по воле Божией так, что это великое дело, за которое, быть может, митрополита Филарета назовут когда-нибудь Отцом Церкви, он совершил в том загадочном семихолмном городе с таинственной судьбой, который создан верой Русского народа и в продолжение пяти веков оберегал эту веру от иноземных «воров».

Как Василий Темный под сводами Успенского собора с негодованием отвергнул братанье с ересью, как Гермоген ценой своей жизни чрез два века отстоял Русь от латинства, вооруженной силой вторгавшегося к нам, так Филарет в той же Москве еще через два века своими трудами вознес вокруг святыни Православия такую мощную ограду, что ее не поколеблют никакие приступы. И вот, совершив свое дело, отойдя туда, где молитвами московских чудотворцев совершаются судьбы главенствующей над Русью Москвы, – он остался в сердцах понявшей его русской столицы, среди других дорогих ей и незабвенных для нее людей.

За долгое время полустолетия Москва достаточно узнала своего митрополита, и в те дни, когда совершает его память, ее любовь к нему не будет смущена теми людьми, которые ставят себе задачей распускать низменные мнения про тех, кто принадлежит к числу народных святынь.

Такие люди говорят часто о сухости Филарета, не видят души в его проповедях. Но это показывает лишь, как распространено невежество, как часто берутся судить о том, чего не знают. Люди, читавшие Филарета, выскажут иное: удивление его глубокой сердечной вере, тому его пламенному дерзновению, с которым он углубляется в созерцание тайны нашего спасения. Тот, кто помнит его слова пред Плащаницей, слово о молчании Пресвятой Богородицы и иные слова о ней, помнит картину первоначальной Сергиевой лавры, нарисованную им так, что все слушатели плакали; те, чью душу Филарет заставлял трепетать восторгом и умилением, не скажут в ответ на те суждения: «и Филарет не лишен теплоты и сердечности», а скажут, что трудно найти большую силу сердечного воодушевления, которая в то же время сопровождается глубиной высокого богословского ума.

Смешными покажутся мнения о сухости Филарета тем, кто читал его письма.