Глаза их полны заката, Сердца их полны рассвета

Остальные подбежали и принялись пинать Глеба. Глеб старался нащупать нож. Проклятый нож должен был быть где-то рядом. Индус душил его и бил головой о камни. Глеб почти терял сознание, но все-таки дотянулся до ножа, воткнул куда-то в район бедра, или нижней части торса своему противнику. Он отпустил горло и откатился в сторону, сжал рану и стал выть. Голос был каким-то писклявым и плаксивым, как у женщины.

Глеб поднялся и сплюнул. Шея болела, глотать не мог. Кажется, он бы убил их всех, но оставшиеся на ногах бродяги отступили на почтительное расстояние.

Один лежал без сознания, второй стонал, уткнувшись лицом в землю.

Глеб поднял с земли прут. Потом пошел вдоль канала. Его окутал мрак. Отвратительно ухмылялся, довольный собой. В одной руке нож, в другой железный прут. Где-то во тьме оконных проемов все еще мерещились взгляды. Кажется, кто-то из бродяг пошел за ним. Больше это не вызывало тревоги, скорее придавало уверенности и азарта.

Звенящая тишина. Туман от влажной земли клубился, принимая очертания призраков.

На небе ни одной звезды. Впереди дорожная насыпь, шум приезжающих автомобилей. Здесь канава, уходила в коллектор. Глеб, не замедляя шаг, швырнул нож и прут в затхлую воду. У самого берега плавала вздувшаяся тушка обезьяны. Пасть была раскрыта, казалось, что она злорадно улыбалась из мира мертвых.

Вскарабкался на насыпь. Оказался выше хижин. Где-то замерцали тусклые огни Джайпура. Появились машины и люди.

***

Глеб вернулся в отель. Лег в постель, но сон не шел.

Есть хотелось.

«Интересно я убил его?» Такой вопрос задал себе Глеб, ради приличия. По большому счету, ответ не имел для него большого значения. Немного беспокоили возможные проблемы с полицией, но, почему то, Глеб был уверен, что они маловероятны. Вряд ли властям интересно заниматься смертью наркомана из трущоб. Скорее всего, его же товарищи уже утопили тело в сточной канаве.

«Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…»[30 - «Преступление и наказание» Ф.

М. Достоевский.]

Глеб ухмыльнулся пришедшей в голову цитате. Его подобные вопросы, в отличии от Раскольникова, никогда не беспокоили. Более того, весь сопутствующий этой дилемме морализаторский бубнеж в «Преступлении и наказании» Глеб считал высосанным из пальца.