Свидетели под одной крышей

Тут Данко замолчал, как-то отрешенно посмотрел на меня – словно только что вспомнил, что я стоял рядом. На макушку мне прилетела крупная капля: я бы вздрогнул, тряхнул головой, но мышцы сковало болезненной сосредоточенностью. Боясь спугнуть откровенность Данко, я стоял, практически не дыша.

– Мы читали диалог между лордом Генри и Дорианом, – Данко отвел взгляд; голос у него стал хриплым, и почему-то я вдруг понял: то, что он рассказывает, было самым важным для него воспоминанием.

Каждая деталь в его рассказе имела не переоцененную значимость, – Читали по ролям. Я был лордом Генри.

Больше ничего Данко не сказал: он затих, как оборвавшийся колокольчик на двери в табачную. Небо уже сделалось черным, острой дугой очертилась Луна, холодный ветер взъерошил мне кудрявые волосы на затылке, а Данко все стоял, уставившись куда-то в сторону – смотрел туда, где серая подворотня уходила в мрачный дворик с косыми лавочками; там никого не было, только дрожал от ветра зеленый мусорный бак на ржавых ножках.

Осознание чего-то важного билось в моей уставшей голове, раздражало мысли, но я, как застывший во времени ученый на портрете Рембрандта, все никак не мог уловить эту важную деталь – что было не так? Что было принципиально новым?

– Меня ждет Майя, – вдруг подал голос Данко, – Я уже сильно задержался.

– Ладно, – кивнув, я нащупал дубликат ключей от квартиры Данко в кармане своих брюк, – Тогда я сразу домой.

Полить аглаонему в моей комнате?

– Да, пожалуйста, – во взгляде Данко скользнуло легкое удивление: наверное, он не думал, что я запомню название растений в его квартире.

Больше я не стал задерживаться. Когда я был готов ступить на пешеходный переход, Данко меня вдруг окликнул – и я обернулся.

– Спасибо, Казимир, – прочитал я по его губам.

Я широко улыбнулся. Уже потом, пару дней спустя, я разучился так искренне улыбаться.

Глава 5. Расколотый надвое

После дождя в воздухе проснулась небывалая для сухих московских двориков свежесть; университет мой был прямо в центре, и рядом извечно шумящая трасса приносила с собой оседающий горечью на языке запах бензина и пыльных шин. Теперь стало по-настоящему свежо, и ворчание машин наконец стихло. Переходил улицу я не спеша, каждое мгновение тратя на то, чтобы насладиться горьковатым петрикором.