Письма Никодима

Его движения и голос казались агрессивными, однако взгляд успокаивал. Он встал перед нами, опираясь на длинный посох. Утренний ветер развевал его волосы, ласкал высокую сильную грудь. Внезапно на его лице отразилось как будто разочарование: можно было подумать, что он ждал кого-то другого. Ионафас выступил вперед и, зачерпнув побольше воздуха, сказал зычным голосом, так чтобы все могли его услышать:

– Иоанн сын Захарии! Мы пришли к тебе от имени первосвященника Иосифа и всего Синедриона. Мы хотим, как повелевает старый обычай, спросить тебя… Будешь ли ты отвечать нам?

– Да, – бросил он коротко, – спрашивайте.

– Иоанн сын Захарии…

Ионафас говорил теперь со всей серьезностью и торжественностью. Вокруг теснился народ, но вели себя тихо, не желая упустить разговор.

– Кто ты? Может быть, ты – Мессия?

Иоанн поспешил возразить. Священник еще не успел договорить, как он уже кричал:

– Нет! Нет! Я не Мессия!

Я подумал, что этот ответ отводит известную опасность: если бы Иоанн объявил себя Мессией, то он мог бы уже не отвечать на дальнейшие вопросы.

Мессия – выше Храма, а вот пророк обязан поддерживать мирные отношения с Храмом. Правда, Иеремия… Впрочем, это было давно, а сейчас пророк вынужден ходить на поводу у священников. Разве только он был бы заодно с нами, фарисеями.

– Ну, так может быть, ты – Илия? – спросил Ионафас.

Снова решалась судьба Крестителя из-за Иордана. Но ответ последовал с той же быстротой, что и раньше:

– Нет, я не Илия…

Ионафас сглотнул слюну.

Я понял, что он был поражен. Я, впрочем, тоже. Народ склонен считать Иоанна – Илией. Заявив, что он не Илия, Иоанн пустил половину своей славы на ветер.

– Ты пророк?

– Нет!

Изумленный, я смотрел в серо-голубые невидящие глаза, устремленные куда-то вдаль. Иоанн едва ли видит тех, кто теснится вокруг него; его мир начинается где-то далеко за пределами этой толпы. Я заметил, что его глаза окружены морщинками, как бывает у путешественников или моряков, привыкших всматриваться в далекие горизонты.

Он говорит и слушает как бы в рассеянии: я дал бы голову на отсечение, что он одновременно к чему-то прислушивается.

– Так кто же ты тогда? – в голосе Ионафаса зазвучало презрение. Иоанн ответил строкой из Исайи:

– «Я глас вопиющего в пустыне…»

Тогда я спросил:

– Зачем же ты крестишь?

Взгляд его оторвался от дали и перешел на меня. В его глазах я заметил напряжение и лихорадочный блеск.