Однажды умереть

К тому же, может роман и вправду «неформат» для любого издания, редактируемого красным карандашиком чьего-то вкуса. А других-то изданий быть не может. В этом тесном, мелеющем море, где они все и утонут когда-то, странным образом, стаканноштормно, лужеглубинно. Естественнопроцессно.

Роману собственное журнальное несовершенство оказалось абсолютно безразлично. Он только чуть подрос, на одну из небольших своих главок – и только. Даже не соизволил повернуться на другой бок композиции.

Роман полагал, что роман, стремящийся именно к изданию – ущербен в чём-то.

А он… Он продолжает прохаживаться по коридору, теперь, кажется, не такому уж длинному. По короткому коридочику простой, упрощённой символики. Куда её ещё усложняться, символике-то? Ей, символике, пора и вовсе упроститься. Коридор размышлений сокращается, плиты пола улетают, как в карточном фокусе. Остаётся самодостаточная дверь его кабинета. Он входит. И сразу за дверью, на вешалке – забытая, не сразу замеченная им мысль.

Явная, как цветной шарфик, но почему-то не сразу обнаруженная: сам роман давно, с самого своего начала, стал неизбежным персонажем в себе самом и вовне себя самого.

Вдобавок ко всему он споткнулся на переходе из главы в главу. Споткнулся об эпиграф. Даже дважды, потому что эпиграфы оказались в обеих главах: предыдущей и последующей. Торчали порожками. Но были нужны. Что за вход без порога? Он не всегда спотыкался об эпиграфы, кое-где он о них помнил, замечал, да и не во всех главах были эпиграфы.

А он бы наставил их везде. Эпиграфы его как-то камертонно настраивали. Определяли. Он приставлял их к ещё недописанным главам, когда становилось окончательно понятно, какой глава получится, чтобы определить для себя, что в этой главе не так. А иногда эпиграф прикладывался только к мысли. Иногда.

Глава 9. Случка

И снова мне мерещилась любовь

На диком дне.

К. К. Вагинов (Вагенгейм), 1926 г.

Иногда мне приходила охота совокупляться с самкой. Возможно, на меня так действовали тёплые течения, которые вдруг врывались в долину и вращались у дна, оглушая меня запахами дальних стран. Или надоедало одиночество. Или накопленный в сытой жизни жирок довольного однообразия заставлял слегка беситься.

Во времена моей первой случки я не мог и мечтать о жире. Я мечтал о том, чтобы выжить.