Бестиальная, религиозная и рациональная личность

Дмитрий ответил: «Батюшка! Я свои поступки не оправдываю: я поступил как зверь с этим капитаном и теперь сожалею и собой гнушаюсь за зверский гнев…» [там же, с. 67]. Дмитрий сладострастен. Он говорит: «Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое?» [там же, с. 100]. Ради страсти к женщинам был способен на преступление. Он ревновал Грушеньку к отцу и устроил настоящую охоту на них. Дмитрий выслеживал их и грозился убить Федора Павловича. Невинной жертвой стал слуга Григорий, которого он сильно ранил ударом медного пестика по голове.

На суде Дмитрий заявил: «Каждый миг стремился исправиться, а жил дикому зверю подобен» [57, с. 175]. Он стремился преодолеть зверя в себе. Сновидение о плачущем ребенке погорельцев пробудило у него религиозное начало. Дмитрий принял решение пойти на каторгу, взяв на себя искупление всей вины человечества с его звериной жестокостью. Тем самым Дмитрий хотел пропеть трагический гимн Богу.

Средний брат Иван, двадцати четырех лет, является бестиальным рационалистом (смешанный тип).

Он отличался умом и злобностью: «…рос каким-то угрюмым и закрывшимся сам в себе отроком… Этот мальчик очень скоро, чуть ли не в младенчестве (как передавали, по крайней мере) стал обнаруживать какие-то необыкновенные и блестящие способности к учению» [56, с. 15]. Окончил гимназию, поступил в университет на курс естественников. Публиковал весьма талантливые разборы книг на разные специальные темы. При этом Иван – бестиален. В каждом человеке, в том числе и себе, он видел хищника: «Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу, спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок и проч. » [там же, с. 220]. Об отце Федоре Павловиче и старшем брате Дмитрии он заявил Леше, злобно скривив лицо: «Один гад съест другую гадину, обоим туда и дорога!» [там же, с. 129]. Иван – сторонник теории разумного эгоизма, не знающего нравственных преград. По его мнению, при утрате веры в бессмертие: «… эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении» [там же, с. 65]. При этом Иван может духовно эволюционировать. Он иногда предается религиозным мечтам об укрощении зверя в человеке: «Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившими его.