Дегустатор снов. Время подлинности

Я схватила платье (надо ли говорить – голубое в белый мелкий цветуёчек, как сказала бы моя мама или не моя….) и побежала к зеркалу, ибо подозревала, что в подарок к комнате будет и новая внешность. Обрадовалась, что не ошиблась. Глазастое лохматое рыжее нечто хитро смотрело на меня из зеркала. Я потрогала свои торчащие в разные стороны волосы – жесткие и кудрявые – как я всегда хотела.

– Цыпленочек, сначала умойся, потом я тебя причешу. С твоей проволокой справиться нелегко старой женщине. Дал же Бог характер.

– Матильдочка, ну какая же ты старая женщина?! Ты совсем—совсем новая, посмотри на себя в зеркало, – хитренько подмигнула своей няньке и унеслась умываться.

Минутка на подумать выдалась лишь, когда я причесанная, умытая и подобающе одетая, стояла у рояля, а синьор Лима играл длинное—предлинное вступление очаровательной, но незнакомой мне песни.

«Надо признать, что я медленно, но верно или очень быстро, что в сути своей не так уж важно, схожу с ума, съезжаю с катушек, прощаюсь с крышей.

– Если вы будет мечтать о незаслуженных аплодисментах, они могут так и не состояться в вашей жизни, ибо концерт пропадет даром, – услышала я голос синьора Лимы. Вроде бы все понятно сказал, но как—то… затейливо.

– Я слова забыла, – наморщила свой конопатый носик.

– Синьорина Рада хватит меня уже разыгрывать, как мигрень по вечерам. Не смешно ей богу.

– Рада?! Меня зовут Рада! Как же это чудесно! – закружилась я вокруг рояля, но поймав тяжелый выдох синьора Лимы, замерла на половине оборота, упала на колени и слезно попросила:

– Только не плачьте, синьор Лима, я все—все помню про вашу репутацию, вы просто мне напомните первую строчку, я действительно забыла.

Учитель вытер слезу батистовым платочком и молча протянул мне нотную тетрадь. Странные завитки вместо букв стали еще одной неожиданностью. Но оказалось я их очень хорошо понимаю и даже знаю наизусть.

– Играйте, синьор Лима, – дозволила я величественным тоном и поклонилась пока еще не существующим зрителям.

«Подумаю потом», – строго пообещала я себе, где—то на середине длиннющего вступления. И вступила вовремя на этот раз.

Боже, как же я пела! Голос лился, лился, лился, будто лучи лунного света. А язык, на котором я пела, создавался исключительно для поэзии, – плавный, тихий и пластично—хрустальный – казалось вот—вот разобьется, а он все тянулся, тянулся и тянулся.