Наяву

Становится ясно, что это ничего не решает. Милиция продолжает ходить в интернат. Мы предчувствуем, что очередь дойдёт до нас. Страшно. Как быть? Принимаем решение сделать упреждающее признание. Соврать, что нашли эти облигации, и отдать их. Только те, что остались целыми. Про обмен ничего не говорить. Смутно помню, как «сдались» с этой историей нашему завучу. Кажется, она тоже была в шоке. Однако приняла нашу историю. А после нас вызвали в милицию. И мой друг нас сдал.

Сейчас я думаю, что мне до сих пор неясно, как же на самом деле облигации попали к моему приятелю.

Насколько мне известно, мальчик-клептоман нас всё-таки не выдал. Может, он просто не знал о нас? Сомневаюсь, чтобы советским следователям не удалось его разговорить.

Внешний вид моего приятеля был специфическим: маленький, худой, весь в псориазе, как ящерица. В красной шелушащейся коже. Тонкие черты лица. Маленькие бегающие глазки, высокий голос с надрывом. Он покуривал. При этом имел довольно тяжёлую форму астмы.

Итог истории таков: жуткий скандал в интернате.

И наша попытка отработать украденное.

Этому же моему приятелю пришла идея заработать на соседских виноградниках. Был конец весны, и в колхозах брали школьников на прополку. Расценки мне показались соблазнительными, хотя труд был неподъёмно тяжёлым. Мы проработали несколько дней на палящем солнце, а когда пришло время расчёта, оказалось, что неправильно поняли расценки и тариф был в десять раз меньше. Я даже не пошёл забирать заработок (несколько рублей).

Сказал приятелю, чтобы забрал себе, когда будет рассчитываться. Не понимаю сейчас смысла этой истории. С нас никто не требовал возместить недостающую сумму. Думаю, что за нас рассчитались родители.

Также у меня состоялся разговор с мужчиной, которого обокрал мальчик-клептоман. Я пришёл к нему домой с извинениями. Помню, как я был удивлён тем, что он думал, что наш интернат для психбольных. Выяснилось, что в прошлом он для них и был, а потом сменил профиль на астматиков. Мужчина подумал, что я псих, который просто не в курсе.

Потом меня какое-то время преследовала эта идея. А вообще, мужчина был немолодой и мне неприятен.

Приличное время спустя мой отец получил от него в Москве письмо с требованием возместить деньги, которые, как он считал, так и не получил обратно. Отец спросил меня, всё ли мы отдали, я повторил ему весь рассказ, как он был, по правде. Отец порвал письмо, бросил в унитаз. Не стал отвечать.

Помню последние минуты в интернате.