Письма и документы. 1917–1922

Правовые, административные, морально-этические, семейные, религиозные и прочие нормы включены в шариат без какого-либо разделения.] запрещает брать чужую собственность».

Не выходит что-то и с «Башкирской советской республикой». Вторично ее «автономное» правительство сменено Москвой. На этот раз его просто арестовала уфимская чрезвычайная комиссия. Причина, главным образом, то, что Башкирия не дает хлеба. Теперь, с созданием более обширной Татарской республики на Волге, возникает прямая опасность, что при стремлении выкачивать у этих автономных республик не только рекрутов, но их хлеб, советская власть сама организует целый ряд мусульманских Вандей[360 - Вандея – провинция на западе Франции, являвшаяся центром роялистских мятежей во время революции 1789–1799 гг.

В переносном смысле – контрреволюция.].

На бывшем только что совещании продовольственников несколько человек сделало слабую попытку поставить вопрос об изменении всей системы в смысле взимания с крестьян определенного, прогрессивно возрастающего натурального налога с тем, чтобы остатком хлеба он распоряжался свободно.

Но коммунисты наложили свое veto, и вопрос не обсуждался даже.

Неурожай грозит превзойти 1891 год[361 - Неурожай 1891 г. в России последовал за двумя предыдущими неурожайными годами. Голод, эпидемии холеры и тифа охватили десятки губерний. По официальным данным, население страны уменьшилось на 1 млн человек. Голод усилил приток крестьян на промышленные предприятия.

Неурожаи и голод способствовали оживлению оппозиционного и революционного движения.] во всей России, кроме Сибири и Северного Кавказа до Новороссии. Что в этом положении будет делать советская власть, трудно себе представить.

Забастовка протеста московских печатников повела к новым арестам и иным репрессиям. Сейчас в московской тюрьме заключено свыше 30 печатников. Привет друзьям. Крепко жму руку.

Ю. Цедербаум

Письмо А. Н. Штейну, 5 августа 1920 г

Дорогой Александр Николаевич!

Вот уже две недели, как немцы здесь, в Москве[362 - Речь идет о делегации Независимой социал-демократической партии Германии на II конгрессе Коминтерна, в состав которой официально входили Криспин и Дитман.

От них потребовали признания 21 условия присоединения партий к Коминтерну и, следовательно, вхождения в компартию. Возвратившись в Германию, они выступили против присоединения своей партии к компартии.