Мой покойный муж

 – Миледи! Тут ваш муж!

И конский топот, возня, словно моего мужа кто-то пытается в спальню не пустить. Но не дворецкий точно, он бы не справился, и связываться бы не стал. Что там у него?

Какого черта? Мы ведь договорились.

А Патрика подбрасывает на кровати. Он в панике, почти в истерике. Попасть под горячую руку моему мужу в здравом уме не захотел бы никто.

С треском распахивается дверь. Этард на пороге. Здоровый как лось, взлохмаченный, красный, словно всю дорогу от Кетнаха он бежал.

Патрик уже истерично пытается влезть под кровать, спрятаться, но не успевает, только на коленки встает, голову под кровать почти засовывает, но задница его все равно видна.

– Ты! Как тебя? Глоссери! – рявкает Этард, пытаясь отдышаться. – Пошел вон отсюда!

Патрик подскакивает снова, отползает, затравленно оглядывается в поисках штанов, но они, если не изменяет память, валяются далеко у окна. Дико мечется, хватает одеяло, заворачивается. И это при том, что я без одеяла остаюсь совсем голая на кровати.

– Какого черта? – говорю я. – Нэт, что происходит?

Не спеша поднимаюсь, беру кружевной пеньюар, накидываю. Я свое не теряю. Да и остаться голой не очень боюсь, чего он не видел там… Подхожу к мужу ближе.

Он стоит, тяжело дышит, опираясь одной рукой о дверной косяк, навалившись. И правда бежал? Пот с него ручьем льет, лицо идет бордовыми пятнами, даже смотреть страшно, так, словно вот-вот удар хватит.

– Гони своего… сосунка… – почти через силу говорит он, дыхания не хватает. – Скоро здесь Гордан будет со своей сворой и… – сглатывает с усилием.

 – Короче, Айлин, твоя репутация должна сегодня быть кристально чиста. Гони пацана в задницу.

– Да как вы смеете! – пытается пискнуть Патрик, поняв, что убивать его не будут.

– Это мой дом! – рявкает Этард так, что стены трясутся. – Пошел вон!

Патрик что-то возмущенно бурчит под нос, но осторожно пятится, прикрывшись моим одеялом.

– Что-то случилось? – говорю я. Мне это не нравится.

С Этардом у нас давно друг к другу никаких претензий, никто не лезет в чужую жизнь, живем отдельно.

Главное, совсем уж черту не переходить, в рамках приличий, и друг другу не мешать. Больше двадцати лет… сколько можно? Свой долг я давно исполнила, наследника родила, а больше не требуется.

– Меня обвиняют в государственной измене, я… – говорит Этард, переводит дыхание. – Сейчас, подожди, голова кружится.

Он опирается о стену второй рукой, руки трясутся, да и ноги тоже.

– Сядь, – говорю я.