Вырай. Триединство

На столе перед представителем власти лежал средних размеров запечённый кабанчик, рядом с которым стоял тазик с овощным салатом. И обычных размеров чашка. Ноздри Бондаренко затрепетали – он не пил кофе уже больше восьми лет.

– Привет, Вернон, – бритоголовая опустилась на стул, стоящий напротив стола шерифа, и насмешливо добавила: – ты же собирался на диету сесть.

Вернон недовольно скривился и хриплым голосом ответил:

– В кофе только две ложки мёда. И видишь – в тарелке овощи. Без соуса. Так что отвали.

– Ну-ну.

Молодец. Только я бы ещё и порцию уменьшила. Раз в пять.

– Я же сказал, отвали! – рыкнул толстяк.

– Ладно, ладно, – выставила вперёд ладони женщина. – Я тебе новенького привезла. Убил четверых наших. Ну, не сам… там не только он был, но второй сбежал, третью в лабораторию повезли, а их каменный прислужник сейчас возле ворот, и жизни в нём совсем нет. И хочу предупредить. Джо погиб.

Шериф нахмурился, дожевал и высокомерно спросил:

– Он нормальный язык понимает?

– Да.

– Прекрасно. Вот в чём закавыка, урод. Вы нарушили один из главных законов Манхэттена, то есть, убили четверых граждан города. Один из них даже почётный, что совсем плохо. А значит, ты никогда не сможешь претендовать на получение гражданства. Глория, это было нападение или самозащита?

– Ну… – сказала осторожно тюремщица, – если честно, самозащита.

Макс удивился тому, что женщина постаралась быть объективной.

– Значит, смертная казнь отменяется. – Судя по лицу, шериф расстроился.

Следующая фраза это подтвердила: – А жаль. Народ разболтался, особенно неграждане. Было бы неплохо устроить показательные выступления, чтобы градус в обществе снизить. Может, всё-таки нападение оформим?

– Ты маньяк, Вернон, ты знаешь об этом? – Глория закинула ногу на ногу. – Шеф сказал обязательно упомянуть, что убивать этого… как тебя зовут, кстати?

Максим решил не откровенничать:

– Бондарь.

– Странные у русских имена. Так вот, убивать пока не надо. Машина у них хорошая, и много всяких вещиц непонятных в багажнике и салоне.

Со сверхъестественной начинкой. Когда он поймёт, что деваться некуда, всё расскажет и покажет. Особенно, если мы пообещаем, что при хорошем поведении и должном трудолюбии, скажем, лет через двадцать, он сможет претендовать на привилегии неграждан. Гражданином ему всё равно не стать, но хотя бы получит свободу.

Максим почувствовал, как в груди заворочался гнев. Американцы говорили о нём так, словно его тут не было.