Я однажды приду… Часть I

Кусочки торта выровняли фразы в одну логическую мысль – а что, собственно, произошло? Ну, подумаешь, кто-то узнал, что я в очередной раз неудачно влюбилась, как обычно совершенно безнадёжно. Мир, пожалуй, от этого не рухнет. Будем исходить из этого. Главное – я точно знаю, что самому объекту моего чувства совершенно всё равно, бьётся ли учащённо моё сердце в его присутствии. Легче не стало, стало проще. Теперь я могу почти спокойно ждать своей участи. И пусть хоть весь Неаполь слушает моё сердцебиение!

На следующий же вечер судьба решила проверить, насколько я тверда в своём убеждении – меня позвали на ужин.

Я решила одеться как можно скромнее и изображать бедную овечку. Безмолвную. Лучше рыбу. Выбор пал на серый брючный костюм с застёжками под серебро.

Были все, даже Самуил. Он радостно подбежал ко мне и нежно поцеловал в щёку.

– Здравствуй, девочка, здравствуй красавица!

Совершенно не ожидая от него такой бурной реакции, я тоже изобразила улыбку. Олег опять подвёл меня к стулу рядом с Глебом.

Я изо всех сил пыталась остановить дрожание пальцев и особенно – лихорадочное биение сердца. Естественно, у меня не получалось ни то, ни другое.

– Катенька, дорогая моя, я вижу у тебя всё хорошо. Выглядишь ты просто прекрасно!

– Любовь всегда украшает женщину.

Я даже не успела вспомнить своё решение о безмолвной рыбе в сером костюме и ответила Анне:

– Любовь украшает любое создание: будь то мужчина или женщина, ребёнок или старик, кошка или лев.

Она меняет всех. Нет ничего зазорного в любви, какой бы она не была – ответной или нет. Она просто любовь и живёт совершенно независимо от всех условностей, ведь она счастлива счастьем другого. Если это любовь.

Видимо это моё бессознательное всё обдумало, пережевывая кусочки торта, и выдало свой вердикт. Анна даже не пыталась скрыть своей иронии:

– А это любовь?

– Я надеюсь.

Мне срочно нужен большой рулон скотча. Заклеить не только рот, а всю. С головы до ног. Без отверстия для дыхания.

Как куколку какой-нибудь бабочки или жука.

Самуил подбежал ко мне и поцеловал руку в каком-то лихорадочном возбуждении, видимо в своей Ностальгии ему этой любви тоже не хватало. Глеб молчал, я видела только его руку, спокойно державшую сигарету. Ну вот, всё расставлено по местам. Видимо это был какой-то совершенно изощренный опыт – заставить шницель признаться в любви к едоку. Я даже не буду пытаться понять, зачем ему это нужно.