Под флагом цвета крови и свободы

Запекшаяся кровь была отталкивающего густо-коричневого цвета, и над ней, негромко и монотонно жужжа, кружились крупные черные мухи. Одна из них, особенно настырная, крутилась прямо у лица мужчины, и Эдвард, через пару секунд справившийся с первым, инстинктивным позывом тошноты, заметил, что губы умершего были влажные, словно кто-то лил в них воду, и по ним были растерты белые кокосовые волокна.

– Да ведь она сумасшедшая! – с отвращением отвернувшись, прошептал Дойли. Одной рукой он уперся в холодную, сразу показавшуюся скользкой и липкой траву, а другой зажал рот и нос: его все еще мутило, а труп, будучи как минимум двухдневным, уже начинал издавать тот особый, душно-сладковатый смрад, хорошо знакомый любому, кто хоть раз имел с ним дело.

 – Он, должно быть, умер от раны, а она все его кормила и считала еще живым! Господи, Господи!

Он не помнил, как добежал до берега, рухнул на колени в воду и долго умывался ею. Соль мерзко щипала глаза, и это, в конце концов, отрезвило Эдварда. Первая волна естественного отвращения схлынула, и теперь в его памяти снова возник образ спасенной девушки: ее горящие безумной, но оттого не менее искренней мольбой о помощи глаза, ее хриплый, сорванный голос, худые руки, бессильно цеплявшиеся за его одежду… Кем приходился ей умерший? Муж, любовник, старший брат, быть может, очень близкий друг – кого еще она могла столь отчаянно желать спасти? Эдвард знал, что голод и жажда делают с людьми, как они заставляют идти на самые жестокие поступки ради собственного выживания – и добровольно терпеть их, отдавая другому, заведомо обреченному, скудные крохи еды и питья… Жалость к выжившей девушке все сильнее закипала в его сердце.

По крайней мере, оставалось еще одно, что он должен был сделать для нее, прежде чем покинуть этот зловещий остров.

Песок легко поддавался ножу: всего через полчаса была готова глубокая, просторная яма, и Эдвард, отвернувшись, чтобы не вдыхать, за ноги дотащил и уложил в нее труп. Подумав, закрыл ему лицо своим платком, с трудом уложил непослушные окоченевшие руки на груди крестом и принялся закапывать.

Подумалось, что нельзя вот так просто, без молитвы; Эдвард, напрягая заметно ослабшую в последние месяцы память, начал вполголоса читать «Pater noster»

, не выпуская из рук ножа. Закончив, он еще какое-то время простоял на коленях, перекрестился и с трудом поднялся на ноги. Кружилась голова, очень хотелось пить, но уже как-то отвлеченно, словно жажда отошла на второй план.