Четыре лучшие истории о любви. Сборник

Правильная слишком, со своими «пока рано» и «что люди подумают». В чувствах должно быть так, чтобы искра, срыв головы, чтобы плевать, что скажут и подумают. А вот этой искры как раз и не возникало.

А Пашка, словно чувствовал. И подкалывал. С него сталось бы и при Оксане чего-то брякнуть, не подумавши. Намекнуть, что пора бы перейти на следующую стадию. Расписать под хохлому их отношения с Ольховской. Хотя… был ли мальчик? Слишком уж Яночка хвостом метет.

– И кто лучше? – Джастин непонятно куда уставился.

Майоров проследил за его взглядом, но о чем спрашивает друг так и не сообразил, потому что впереди была только голая стена, а собственные мысли лишь мешали въехать.

– Ты о чем?

– Я о ком, – парировал Пашка. – Об Окси и о Габриэль.

– Да, пошел ты! – ругнулся Толик теперь уже по-настоящему.

Михеев повалился на кровать и мечтательно сощурился. Блаженная кошачья мина расплылась по его смазливой роже. Чтобы лишний раз не ссориться с другом, Толик не стал переспрашивать, о чем или о ком тот думает.

Логика подсказывала, что не об Оксане. Заступаться же за мулатку-шоколадку было бы как-то не слишком правильно. Тем более, Пашка же молчал, а не отпускал похабные шуточки.

– Я ухожу. Сожрешь мою пиццу – зашибу, – пригрозил беззлобно Толик.

– Больно надо, – ответил Пашка, приоткрыв глаза.

Но можно не сомневаться – сожрет. А потом убежит в свою качалку, до тусы у Ольховской.

Впрочем, Толик надеялся, что Оксана накормит его ужином: ее родители сегодня куда-то уехали на весь вечер, они будут одни в квартире.

И не только накормит. Парень нащупал в кармане картонную пачку. На всякий случай. И выскочил из комнаты.

Но всю дорогу до остановки в голове рефреном крутился Пашкин вопрос: кто лучше? Воспоминания о поцелуе с Габриэль бередили душу и рождали волну цунами в животе. Мягкие податливые губы. Скрытая страсть, случайно коснувшаяся крылом. Гибкое горячее тело.

Толик осознавал, что, наверное, не должен все это вспоминать. Что это не совсем правильно, по отношению к Оксане.

И оттого злился: на себя, на Ольховскую, на Григорьеву с ее камерой, на Оксану, на всех подряд, без разбора. Злость наплывала иррационально. И заглушить ее в первое мгновение казалось невозможным.

Потом Толик справлялся. Вспоминал свою девушку. Свою? Думать так об Оксане пока было как-то непривычно. Хотя ведь он давно решил, что Антипина ему подходит: она спокойная, целеустремленная, умная, симпатичная. Хорошая. С ней можно поговорить на разные темы.