Сердцеед, или Тысяча и одно наслаждение

Выдумала сама. Мужику плохо. И он страдает после ухода жены.

– А я? Ты уедешь и не поможешь мне?

– Останусь, останусь.

Но я не представляла, чем я могу помочь Динке. Смерть Ермолаевой явно доказывала, что здесь должна действовать милиция. Насчет Мишки я была не уверена. То ли он слинял куда-то гульнуть в новогодние праздники, то ли он был тем человеком, кого ждала Ермолаева и для кого она так вырядилась. А если Мишка пришел на назначенное свидание, увидел мертвую Ермолаеву и дал стрекача? Такое тоже возможно.

И теперь его днем с огнем не найти. Он будет отсиживаться где-то, решив, что на него первого падет подозрение. Мишка – трус, и такое поведение – удрать, не думая о последствиях, – вполне характерно для него. Поэтому, честно, я думала, что Мишка ни во что серьезное не влип, а просто где-то скрывается: то ли от семьи, то ли от ментов.

– Чай будешь?

– Какой чай. У меня глаза слипаются. Я еще, когда машину вела, думала, что усну за рулем.

– Я тебе раскладушку в детской поставлю.

Динка ушла за раскладушкой, а я прошла в детскую и села на стул, подняв с пола плюшевого бегемота.

Сеня разбрасывал игрушки где ни попадя, за что ему крепко влетало от Динки.

– Вот раскладушка. Вот белье. Постелить или сама справишься?

– Справлюсь. Ложись и ты. Не вздумай сидеть на кухне, курить или пить валерьянку. Этим ты делу не поможешь. Тебе нужно быть в тонусе ради детей.

– Я знаю. – Динка стояла бледная, скрестив руки на груди. – Как вспомню, что мы видели…

– Ладно, – оборвала я ее.

 – Давай спать.

– Ты думаешь, я смогу…

– Спокойной ночи!

Я ворочалась и не могла уснуть: распухшее лицо Ермолаевой вставало перед глазами как наяву. Я перекатывалась на другой бок и пыталась все выкинуть из головы. Но не получалось, и уснула я уже, когда слабо начинало рассветать. При этом мне снилась Ермолаева, висевшая на кухне. Только не мертвая, а живая – она высовывала язык и страшно хохотала. Потом на кухню пришел Мишка, сказал мне «привет» и стал рассказывать какую-то непонятную историю.

Ермолаева спрыгнула на пол и села рядом с нами. Она слушала Мишку, не перебивая, лицо у нее было красным, распухшим. Внезапно она повернулась ко мне и протянула руку… Рука была мягкая, как вата…

Я вскрикнула и проснулась.

Надо мной стоял Сеня и водил по лицу вчерашним бегемотом.

– Пливет. Вставай. Мама уже завтлак плиготовила. Оладьи с валеньем.

– А ты почему не ешь?

– Я уже съел. Но с вами еще поем. За капанию, – прибавил он, подумав.