Мир, в котором меня ждут. Ингрид

– У вас там табличка… ну… по всем вопросам обращаться сюда… И вот я вошла… По правде говоря, я не знаю, как здесь оказалась, просто дверь как-то так раскрылась, и потом я очнулась на Ясеневой аллее, а потом сэр в котелке подсказал мне идти сюда, и вот я пришла… – начала Ингрид свой крайне несвязный рассказ, чувствуя, что от волнения и пережитого холода её пробивает дрожь и сводит нижнюю челюсть.

– Ты думаешь, что оказалась здесь случайно? – Внезапный вопрос женщины прервал её речь на глубоком вдохе.

– Да, случайно… – Тут Ингрид вспомнила, что случайностей вообще не бывает. – То есть – нет, не случайно, в смысле, я не знаю, как это можно объяснить, что я здесь, я специально ничего для этого не делала, я не хотела… То есть я, конечно, хотела чего-то волшебного, это в принципе нормально для девочек моего возраста, но я вообще ничего не знала про вас, ну не лично про вас… – Ингрид поняла, что её уже начинает нести, как это бывает, когда слова и мысли бегут наперегонки, особенно, если предоставить возможность выговориться.

От смущения и какого-то налёта безысходности её лицо изменилось до крайне растерянного, с высоко поднятыми дугами бровей и опущенными уголками рта. Она уставилась в произвольную точку на коврике возле кресла, ухватившись руками за голову.

Внезапно женщина в кресле улыбнулась и рассмеялась – легко, добродушно и непринуждённо. Ингрид вопросительно посмотрела на неё.

– Прости, у тебя очень живое лицо, – произнесла женщина в ответ, и Ингрид сразу стало спокойней.

 – Не могла бы ты начать с того, как тебя зовут?

Девочка осеклась, ведь она до сих пор не представилась.

– Я – Ингрид, Ингрид Камнина. Да, странная фамилия, да и имя тоже… В школе надо мною смеются из-за них… Мои предки – выходцы из Скандинавии, так утверждает моя бабушка, в нашей семье много таких имён. Мне тринадцать лет, я живу… жила… живу в Санкт-Петербурге, учусь в обычной школе, в восьмом классе, люблю рисовать.

Повисла пауза. Ей было больше нечего добавить про себя, но прерывать разговор вовсе не хотелось. Она волновалась, что сейчас пропадёт отсюда, что её разбудят, хлопнут по плечу и скажут «шутка!», что всё исчезнет, и это прекрасное женское лицо лишь призраком останется в памяти – и будет приходить как мираж чего-то несбыточного, упущенного по случайности, как платочек, упавший из окна мчащегося поезда.