Нехорошее поле. Мелочи жизни и одна страшная история

Помню в лесу видела его, нагнётся над пригорком, травку малую какую-то щиплет да нюхает, а потом в мешок свой суёт. В общем, силу старик имел, вот все и ходили. Только он злой был. Всё время недовольный. Уж девки молодые по деревне идут, у каждого нормального-то мужика сердце радуется, а этот всё бурчит. Солнце, тепло, а старый хрыч бормочет. Да и то говорили, будто, дома он мешки золота прячет, словно он из раскулаченных, по дороге в Сибирь где-то в наших краях с саней прыгнул, да тихой сапой до Малой Мараморочки до нашей и дошёл, чуть в болоте не увяз, потому что все его сокровища на нём были, под армяком надеты, будто он их к коже пришивал, чтобы от власти красных сберечь и унести.

– О! А где теперь сокровища?

– А колодец-то почему дедов называется? Сказывают, там он их до поры-времени припрятал. Потому и колодец загнил. Потому и люди на колодец этот всякий год ходят, охотники за чужим добром-то. Да только ни с чем возвращаются, если возвращаются.

Раньше колодец ничей был, лесной, туда редко ходили, воду берегли.

Матрёна была, знахарка, из нашей стороны, туда ходила к воде разговаривать, это до меня ещё было, она в этом толк понимала. С того колодца воду зря не брали. Только на праздники. Или хворь когда. К колодцу подарки носили. А Матрёна, та вообще там что-то и видела, она всё туда вопросы спрашивать ходила, говорят, и войну предсказала, говорят, потому нашу Мараморку-то и не сожгли, что Матрёна упросила, а Малую спалили, что дед Максим колодец-то за-а…, за-а…, – бабушка подбирала приличное слово.

– Чем он испортил колодец? – помог я ей закончить фразу.

– Добро свое поганое туда сунул, как на схрон, да нашептал что-то, чтоб людей обморочить, чтоб к колодцу не совались больше. Человек он чужой, плевать он в наши колодцы хотел. Раньше туда ходили и по одному, а после – и по двое боялись: Иван сбежал оттуда, Люська еле живая вернулась, да и другие за ними, все одно говорили – мол, видели, из колодца им мёртвый дед Максим рожи корчит, кто его знал, те узнавали, а другие просто говорили – домового видели.

– А про Васильну-то что?

– Тихо ты! – прикрикнула бабуля и осмотрелась. – Не называй… Услышит.

– Кто? – шёпотом удивился я.

В сенях что-то зашуршало и брякнуло. Бабушка побледнела и начала часто мелко креститься, пришёптывая молитву.

– Да коты это, – я встал, чтобы пойти посмотреть, кто балует в сенях.

– Стой, – схватила меня за руку бабушка. – Не ходи. Сами разберутся. Походит да уйдёт, вишь, чует, про неё речь.