Татьяна Куница

Длительное молчание говорило о том, что любой адекватный человек на такую грубость и имел право бросить трубку, но его азарт, очевидно, взял свое.

– Есть у меня одно предложение, – наконец заговорил он, – однако оно не из дешевых.

– Дешевизну оставьте при себе. Говорите, что у вас там есть, – и тут моя непреклонная хватка превзошла мою женскую половину, которая должна быть вроде бы как слабой.

– Королева, – уверенная твёрдость в его голосе вынудил гореть желанием мое тело.– Королевой не хотите быть? Вам как под стать.

Цена, я так понимаю, цена не имеет значения. Так вот, выезжайте по указанному адресу в рекламе. Оплата при встрече. Забирайте свои реквизиты и добро пожаловать на фестиваль.

– Цена не имеет значения, но не миллион рублей, же с собою брать? – снова выдала я, прикусив язык.

– Нет, не миллион, – заверил он, успокоил меня, иначе прощай мой вояж по Европе.– Всего – то три тысячи евро.

Правда, цена для меня уже была бессмысленной.

Знать, кто же там укрывается за тем телефоном, с эдаким авантажным голосом, стало для меня чуть ли самой игрой. Тут уже я вышла на принцип. Поехать чуть ли не сразу, чтобы показать холеное личико во всей красе и потрясти своего избранника наповал. В общем, все что я делала раньше.

Мой безупречный вид, прямая осанка, изящно слаженное тело – все это передалась мне от моего папы, а он был завидным мужчиной с особым лоском. Неотразимостью. Здесь мне, безусловно, посчастливилось: черные, пышные волосы спускались до самого пояса, молочный тон кожи я унаследовала от моей прабабки, которая была, кстати, итальянкой (спасибо тебе, бабуля Фелиса, за Монику).

Именно благодаря ей, наш род по мужской линии, как бы был не из мира сего. Выделялся от славянского колорита. Высокая и стройная женщина с насыщенными и в одно же время тонкими чертами лица, холодным взглядом миндалевидных глаз – это было нашей особой изюминой.

– Три тысячи евро?! – по- настоящему мяукнула я в трубку от наслаждения.

 – Я согласна!

– Что? Реально согласны? И не жалко? – голос в телефоне поменялся до сострадательного тона.

– Нет, – от радости проверещала я в телефон.

Голос в трубке испустил удовлетворенный смех. Выглядело, что я ничего милее в жизни не слыхала. Этот звук, манера произношения, окраска или как его еще называют обертон, поднимали во мне волну самого сладострастного вожделения, страсти и желания.