Дневник

Она смотрела в окно затуманенным взглядом. – Я ее хорошо знала. Ее Ольгой зовут. Просто Ольгой. Она сама просила так ее называть. Ни отчества, ни фамилии я не знаю. У нее была тяжелая жизнь, но не думаю, что я вправе рассказывать об этом, – строго посмотрела на Михаила соседка. – Ты, лучше, Миша, о себе расскажи: какими судьбами? Зачем? Позабавь бабушку, – подмигнула парню Клавдия Николаевна.

Михаил улыбнулся и внутренне обрадовался своей догадке и наблюдательности: секретов Клавдия Николаевна не выдавала. Да и воспитание видно у нее было прежнее, как говорится, царское.

– Ну что рассказать, – задумался парень. – Я из простой семьи. Квартиру купил на сбережения. Родители помогали, конечно. Взял кредит и почти его выплатил. Осталось тысяч сто пятьдесят, и можно будет считать, что я никому ничего не должен. – Михаил улыбнулся.

За окном плыли облака. Михаил, сидевший к комнате лицом и боком к кухонному столу, мог видеть их краем глаза. Пролетела, каркая, ворона и солнце никак не хотело показываться из-за серых облаков, тянувших свою необъятную кучерявую отару на восток в сторону пустыря.

Под окном завизжали тормоза машины. Водитель посигналил. Почти сразу из подъезда, судя по голосам, вышли мужчина и женщина. Засмеялся ребенок. Повозившись немного и громко хлопнув дверями, и машина уехала.

– Это Лазоревы. Муж с женой. – пояснила Клавдия Николаевна. Они по выходным ездят на дачу на такси. – она поджала губы. – Как белые люди. – Сомнение в необходимости этого транспорта, прозвучало в ее голосе сильнее, чем пренебрежение или надменность: вокзал ведь был в четырех остановках.

– Может из-за ребенка? – примирительно проговорил Михаил. – Тяжело же с ним в транспорте.

– Может. – Неопределенно повторила Клавдия Николаевна. – Что-то я засиделась, Миша, пойду. Спасибо за чай и печенье, – поблагодарила она, поднимаясь со стула. – Провожай меня.

Михаил вслед за ней поднялся со стула. Клавдия Николаевна подошла к двери бесшумно. Она совершенно не шаркала тапочками, в отличие от тех моментов, когда приникала к своему дверному глазку.

«Может подглядывать ей совестно?» – предположил Михаил. – Просто заговорить не решалась? Да нет, а зачем тогда?»

Третий раз за утро щелкнул дверной замок, и Михаил остался один. Одиночество никогда не тяготило его, даже до того момента, когда оно вошло в моду и прочно укоренилось в умах обывателей. Предполагалось, что если ты одинок, то ты крут и независим. Не нуждаешься в собеседнике и вообще способен сам существовать.